— Да, барышня, — подтвердил Даран, — он мне это сказал… Он мне это сказал третьего дня в башне Сен-Сильвер, предаваясь так же, как и вы, самым неправдоподобным и самым несправедливым предположениям… Он мне это говорил, наслаждаясь муками своего сердца, горя желанием бежать к вам и насильно лишая себя этой радости, он это излил в потоке безумных слов… и если бы он мне этого не сказал, я узнал бы это, глядя на его лицо, когда Колетта объявила ему о вашем от езде. Он вас обожает, и одно только меня удивляет, что вы не догадались об этом.
Сюзанна сильно покраснела; счастливый блеск появился у нее в глазах, не освещая однако еще всего ее лица.
— О! — пробормотала она, — бывают дни, когда как будто догадываешься, а затем другие…
И даже в этот час она не смела совсем поверить.
— Если он меня любит, — продолжала она, пробуй принять строгий вид, — как мог он прожить два дня, не зная ничего обо мне. Зачем не пришел он, несмотря ни на что, почему, не имея от меня письма, не написал он по крайней мере мне, почему, почему?
— Почему, милая барышня? — сказал Даран более серьезно. — Может быть не мне следовало бы вам это сказать, однако нужно, чтобы вы это знали; потому, что Столичный Учетный банк обанкротился, потому, что Мишель окажется скоро разоренным, разоренным настолько, что он принужден просить в провинции какое-нибудь ничтожное место архивариуса или библиотекаря и что в этих условиях он хочет вернуть вам ваше слово!.. вот почему!
Было около пяти часов. Три раза с самого утра, несмотря на концы, которые приходилось ему делать, и на свидания, назначенные им, Мишелю удавалось вернуться к себе, все еще в надежде найти письмо от Сюзанны или депешу от Колетты. Сегодня, чувствуя отвращение ко лжи, он объявил своему зятю о пребывании мисс Северн у м-ль Жемье. Тотчас же Роберт выразил намерение отправиться в пансион на улицу Сен-Пер в ближайшую свободную минуту; но он был слишком занят, а так как Мишель при передаче события воздержался упоминать о том значении, которое он ему придавал сам, и в особенности старался скрыть свои горестные подозрения от г-на Фовеля, этот последний не долго задумывался над рассказом Мишеля.
После того, как, мучимый безумными опасениями, Мишель открылся Дарану, он испытывал нечто в роде стыда от этой откровенности; он позавтракал вдвоем со своим другом и видел его раза три, не возвращаясь к интимному разговору, бывшему накануне. Верный друг уважал эту сдержанность. Он не тешил себя никакими иллюзиями насчет действительности тех усилий, которые он мог бы употребить, чтобы поколебать решение Мишеля, при том у него уже явилось собственное решение, признаваемое им самым разумным. Хотя Тремор умалчивал о своей тоске, не говорил о Сюзанне ни об ожидаемых им депеше или письме, Альберт прекрасно знал, что, несмотря на тревоги данного момента, на разные хлопоты, на свидания с г-ном Алленж, г-м Фовелем и другими лицами, несмотря на массу цифр, заполнявших его мозг, и всевозможных сплетен и сведений, выслушиваемых там и сям, на раздраженное волнение всех этих лиц, с которыми он имел дело, — Даран знал, что посреди самых серьезных размышлений или самых бесплодных прений, Мишель чувствовал в глубине своего сердца острую свежую рану и в его лихорадочном мозгу каждую минуту проносились, вместе с самыми противоречивыми мыслями, предположениями, быстро нарождавшимися и так же быстро потухавшими надеждами, искушавшие его, слова: „35, улица Сен-Пер“.
Он не ошибался, этот проницательный друг. Не раз со времени своего приезда в Париж Мишель готов был уже почти уступить, идти спросить у Сюзанны объяснение, которого он желал, боясь его в то же время. Однако, он устоял. Ни письма, ни депеши! Как тянулись часы!
Мишель рассчитал: письмо Сюзанны, написанное в Париже при выходе из вагона, должно было быть в Ривайере в полдень, — в 4 часа самое позднее… Правда, могло быть, что молодая девушка лишь на следующий день исполнила свое обещание, но даже в этом случае депеша Колетты уже давно должна прибыть… Сюзанна не написала… или… что она написала, Боже мой?
Тоска становилась невыносимой. На следующий день Мишель напишет или пойдет на улицу Сен-Пер. Достаточно уже и этих двух с половиною дней томительного беспокойства!
После дня хлопот и суеты, он вернулся, чувствуя себя очень одиноким и очень унылым, в квартиру, где столько вещей напоминали ему об его благосостоянии и о тонких наслаждениях прежних дней; он испытывал однако большую потребность в одиночестве и в отдыхе.
Слуга вышел; ничьи шаги, никакой шум не отвлекали Мишеля от его мыслей. Редко, через большие промежутки времени, проезжала по улице карета. Шум, сначала глухой, отдаленный, рос, расширялся, разражался громко под окнами, затем, ослабляясь, незаметно уменьшался, исчезал опять в тишине.
Тремор опустился на диван в курительной, где несколько месяцев тому назад он так долго разговаривал с Дараном и оставался так, неподвижно, с потухшей папироской, углубленный в какие-то размышления.
