Нас с детками встречают двое мужчин, провожают к черному тонированному микроавтобусу.
Боковая дверь отъезжает, и мое сердце жалобно сжимается.
Автокресла уже установлены, и я усаживаю мальчишек.
Давид помогает их пристегнуть. Говорит несколько слов, улыбается.
Я присаживаюсь на свободное место и тоже пристегиваюсь. В машине пахнет кожей, чем-то дорогим с едва уловимым ароматом его туалетной воды.
Давид занял место напротив.
Мерседес трогается.
Мальчишки сидят в креслах, такие классные в этих новых кепках и футболках. Теплые, родные. Давид смотрит на них с той же сосредоточенностью, как когда-то разглядывал документы перед опасной сделкой. Не отрывается. А я смотрю на них троих. Один из лучших комплиментов в моей жизни — это восхищение моими детьми, и он своим восхищением бьет в цель. Снова-снова-снова.
Я молчу. Мне нет дела до пальм за окнами. Я… все же росла в семье, и иначе смотрю на саму любовь. Понимаю, что ему сложно: Давид может купить парням по дорогой тачке прямо сейчас, но едва ли заслужит этим даже улыбку. С ними… придется по-другому. И сейчас и в будущем.
— Как долетели? — спрашивает Давид.
Внутри меня сталкиваются воды чистейшего холодного озера и теплого соленого моря.
— Хорошо, ты все просчитал, я оценила заботу. Спасибо. Где мы будем жить?
— Скоро приедем и все увидишь.
Он поворачивается к детям.
— Это была долгая неделя, да, парни?
— Она пролетела моментально.
Он качает головой:
— Мучительно долгая.
Я резко поворачиваюсь к окну, чтобы скрыть смятение.
— Венера, надеюсь, уже ждет нас в отеле? — спрашиваю, тщательно контролируя голос.
— Мы поищем другую няню мальчикам, — голос Давида слегка насмешливый.
Я пытаюсь сдержать саркастическую улыбку, но получается плохо. Нам предстоит некоторое время находиться в этой машине близко друг к другу. Замкнутое пространство. Он, я, наши дети и наше прошлое. Куда без последнего? Как бы не поругаться.
Хотя бы выжить?
— Ты так любишь, когда все идет по плану.
— Потому что мои планы обычно удобны для всех.
— Давид Сергеевич — сама заботушка.
Он разводит руками, дескать, так и есть, и я вздыхаю.
Некоторое время едем молча. Машина несется по ровной трассе, дети, утомленные перелетом и привыкшие к путешествиям на машине, начинают дремать.
— Я все равно не понимаю, как парень из станицы смог провернуть такое, — говорю решительно. — Кто тот человек, которого мы хоронили? Как вообще…
У Ромки изо рта вываливается соска, и я запинаюсь. Убираю ее в футляр. Прокашлявшись, продолжаю:
— Как вообще такое возможно?
Поднимаю глаза и смотрю на Давида. А тот… вдруг пересаживается ко мне.
Наши бедра касаются. Я отшатываюсь, будто обожглась. Он наоборот — нависает, сужая пространство, будто запирая меня в нем. Его голос звучит доверительно:
— Хочешь, я расскажу тебе? Всё. Как было и как есть.
Сердце мгновенно ускоряется. Я нервно сцепляю пальцы.
— Как дорого мне будет стоить это знание, полученное из первых уст? — пытаюсь иронизировать.
Он смотрит открыто и прямо в глаза, отвечает без раздумий:
— Останешься со мной.
Пронзает током. В горле пересыхает, я замираю, пока волнение раскаленной лавой растекается по груди. Заполняет всю до кончиков пальцев.
Давид касается моей ладони. Берет за руку. Тянет к себе.
В следующий момент я отстегиваю ремень безопасности. Едва тот щелкает, перекидываю ногу и забираюсь на Северянина. Седлаю его, как делала сотню раз в прошлой жизни. Длинная тонкая юбка безбожно задирается. Я обнимаю его за шею изо всех сил.
Тело к телу и жар, помноженный на два. Охватывает безумие. Я сжимаю этого человека в объятиях так крепко, как сжимала холодную подушку тысячу раз за сотни ночей. Его ладони без колебаний стискивают мои бедра, и я едва не скулю от удовольствия. Давид вдавливает меня в себя, я закрываю глаза, ощущая себя легкой как перо.
— Подушка, — жадно шепчу ему на ухо. — Чертова подушка ни разу не отвечала мне так. Я ненавидела ее всем сердцем.
Он шумно выдыхает. Прижимается губами к моей шее, целует. Я ощущаю его губы и язык. От влажного касания расходятся мощные разряды тока. Снова и снова. Они заставляют плавиться, умирать. Я зажмуриваюсь, впиваюсь пальцами в его плечи и… не без усилия отстраняюсь.
Он смотрит в глаза. Задавливает своей внутренней силой.
Смотрит не как бизнесмен из хорошей семьи, в его глазах сущая чернота. Лава затопила меня всю.
Мы ломано двигаемся. Касаемся щеками, его пальцы впиваются в кожу. Я ощущаю под собой каменное напряжение, и вздрагиваю. Медленно наклоняюсь, целую его в висок и выдыхаю на ухо:
— Это наши последние поцелуи. Оставь свои секреты при себе. Поздно.
Его твердость в паху как будто лишь усиливается от этого. Мгновенная реакция на меня или ситуацию. Это так дико, это из прошлой жизни. Я жила этим раньше.
— Мне тоже, — говорит он вполголоса. Смотрит в глаза. Уголок губ дергается в улыбке. — Ни разу не отвечала подушка.
Он слегка кривит ртом, когда разговаривает. Я касаюсь пальцем того места, где был некогда шрам. Веду по коже. Она немного другая на ощупь. Грубоватая.
