— Ты мое сердце, — шепчу я. — Ты был и есть моим сердцем.
— А ты моим, — отвечает он.
— Ничего не получится. Прости.
— И ты меня прости. За этот порыв. И вообще.
Он мешкает некоторое время, а потом уходит.
Я вдруг остро ощущаю, что в этом мире нас только двое. Я — его сердце, а он — мое. Которое я почти похоронила совсем недавно. Но оно живое, бьется, пульсирует. И так я явственно его сейчас в своей груди чувствую, что словно сама возрождаюсь.
Возвращаюсь в свою спальню, закрываю дверь на замочек и реву, обхватив себя руками.
Светлана трещит без умолку всю дорогу от аэропорта до отеля. За неделю моего отсутствия новостей накопилось — не переслушать. Ничего, впрочем, важного, «Залив свободы» легко выстоял неделю без мамки. Не развалился.
В какой-то момент управляющая начинает перебарщивать. Светлана кто угодно, но не дура, и чуйка у нее работает как надо: ее рассказы о том, как туристы любят «Залив», и как жить без него не могут — начинают напрягать. Замечая мое молчание, Светлана упоминает, что отель — еще и символ светлой памяти Алтая — прекрасного человека, который дал шанс персоналу жить достойно, чем, в конце концов, вызывает у меня смех.
— Мне жаль, Светлана. Я подпишусь под каждым твоим словом, но от меня это не зависит. Если бы был Алтай, он мог бы отстоять «Залив», если бы захотел. Наверное. Но я против этих дяденек с миллионами в карманах не выстою. Я просто баба, понимаешь?
— Эпоха заканчивается. Сколько у нас времени? — грустно спрашивает она.
— Еще один сезон. Пока не говори никому, я сама. И обещаю, что пристрою вас в теплые местечки. На улице не брошу, что ты как не родная?
— А себя? Себя пристроишь? Тебе денег нормально предлагают? Не прогоришь, Рада?
— Себя и мальчиков не обижу точно. А памятник Алтаю пора сносить, он бы не оценил такого рода поклонения.
Сентябрь подходит к концу, сезон плавно завершается. Брони на октябрь едва набралось на пятьдесят процентов, и я возвращаюсь в полупустой отель.
Больше всех нам рада, разумеется, Кира, которую мы по пути забираем из передержки. Ластится, прыгает, я тоже обнимаю акиту. Как человека прижимаю к груди. Соскучились друг по дружке.
Дома Кира первым делом тщательно обнюхивает мальчиков. Чуть дольше, чем обычно. Проверяет, в порядке ли, и справилась ли горе-био-мамашка с потомством Алтая? А может, почуяла его запах? Давид держал детей на руках в аэропорту, передал мне их, когда нужно было уже идти на посадку.
Мальчики тоже дают жару — едва вернувшись домой, подбегают к комоду, хватают рамку с фотографией, где изображен молодой Адам, и тычут в него пальцами, и это при Светлане и Наде!
Последние, к счастью, так увлечены сувенирами, которые я привезла им из Европы, что не замечают. Мне удается аккуратно переключить внимание, отнять рамочку и убрать ее куда подальше.
Узнали его? С ума сойти, я бы в жизни — нет. Повезло, что они пока не умеют разговаривать! А Давид еще допускал возможность дружить семьями. Детишки бы нас выдали в первый час!
Ростислав приезжает этим же вечером.
Я размышляла о нем, разумеется. Как встретимся? Посмотрим ли друг на друга? Что скажем? Мне казалось, что встреча с мужем после измены — это что-то грандиозное, скандальное, выворачивающее наизнанку.
В итоге мы обнимаемся и клюем друг друга в щеки. Мир не рушится, земля из-под ног не уходит. Нам с ним все становится понятно, и на этом стоило бы закончить, если бы была такая возможность.
Но Ростислав не уходит. Вместо этого отворачивается к окну, трет лицо ладонями, словно пытается стереть с себя осознание предательства.
Я, чуть оробев, возвращаю к столу и продолжаю кормить детей ужином.
Не могу отделаться от ощущения, что начинается что-то нехорошее, опасное. Пусть Ростислав не спортсмен, не боксер, но он — взрослый, разгневанный мужчина, способный причинить настоящую боль.
Молчание ему не свойственно, и воздух начинает потихоньку звенеть.
На мой телефон падает сообщение, и Чернов делает то, что не делал никогда раньше — подлетает к комоду и первым и хватает мой мобильник. Я, зачерпнув ложкой кашу, замираю.
— «Привет, как вы?» — кривляясь, зачитывает сообщение. И выплевывает: — Тебе пришло сообщение от Литвинова.
В комнате зависает слово «любовника».
Давид записан по фамилии. Это настоящая фамилия Адама, он Литвинов по рождению. А имя не его, брата. Я решила, что так лучше.
— Ясно, — говорю я. — Видимо, волнуется.
— Разблокируешь телефон? Прочитаю, что он еще пишет.
— Нет.
Я удалила всю переписку из отпуска, посчитав, что это может быть опасным. Но телефон свой читать все равно не позволю.
— Корми ребенка, — бросает Ростислав.
Бедный Рома изо всех сил тянется к ложке, открыв рот, и я, спохватившись, угощаю его кашей.
— Прости меня, — говорю быстро Ростиславу. — Если сможешь. На развод я подам сегодня же.
Он медлит секунду. А потом с яростью швыряет телефон на диван. Я испуганно вжимаю голову в плечи, но больше ничего не следует. Ростислав плюхается рядом с мобильником, отвернувшись от меня.
Не уходит. Продолжает агонию.
— Уже спали? — спрашивает.
— Нет.
