— Мне надо время. Он заранее подменил у стоматолога снимки, получается? Надо же. Я прокручиваю детали, пытаюсь понять масштаб проделанной работы.
— Ну почему ты такой умный, — сокрушаюсь я. — Почему ты не мог отнестись к нему также, как моя мачеха? «Вау какой дяденька богатый».
Савелий снова хмыкает.
Хочет что-то ответить, но его мобильник вибрирует. Бросив взгляд на экран, Савелий поспешно принимает вызов.
— Саша, привет. Что-то случилось?
По тону голоса я понимаю, что он обращается не к мужчине. Савелий вдруг улыбается, причем как будто машинально, и эта его улыбка настолько непривычная, что я замираю.
Агрессивно прислушиваюсь.
— Я на встрече, но говорить могу… Нет, серьезно могу. Саша, если бы я был занят, я бы не ответил… Потому что ты звонишь второй раз за час, и меня это тревожит. — Он снова улыбается. — Звучит годно. Ты до скольки сегодня?.. Понял, я заберу.
— Саша? — переспрашиваю я, передразнив его мягкие интонации. — Это кто у нас такая?
— Коллега, — отвечает.
— «Саша», — перекатываю имя на языке. — Познакомишь?
— Ты не заслужила, рыбка. Мы больше не семья.
Я ахаю.
— Серьезно? Так ты с ней не спишь? — хватаю ртом воздух. — Есть девушка, с которой ты общаешься. Ртом. В смысле, разговариваешь, и только. И она… «Саша»?
Он недовольно прищуривается, потом смотрит через окно. Выражение лица меняется.
Прослеживаю взгляд — в комнате Давид с детишками.
— Ты будешь в шоке. Он прекрасный отец. Я тебе клянусь, если дашь ему шанс…
Не дослушивает, заходит в комнату.
— Младенцы, привет! — восклицает, потрепав мальчишек по головам. — Батя ваш жив исключительно из симпатии к вам. Имейте в виду. Хватит детских травм.
— Успокоился? — бросает Давид. — Мы можем задержаться в Москве, чтобы поговорить. Я отвечу на твои вопросы.
Савелий освобождает обойму от патронов, убирает пистолет в кобуру под пиджак.
— Вопросов не осталось. Как тебя там? Северянин Литвинов.
— Савелий, пожалуйста, останься, — включаюсь я. — Все так фигово получилось, у меня осадок.
— Я сохраню твой секрет, не беспокойся, — делает одолжение Давиду.
— Тогда я спущу на тормозах первый и последний раз, когда ты размахивал пистолетом рядом с моими детьми.
— Я не размахивал, — отвечает Святоша, криво улыбнувшись. — А целился. На трупе пуля прошла здесь, — он делает вид, будто стреляет из указательного пальца Давиду в лоб. — Я делал опознание. Слезу пустил, прикинь. Полгода бухал потом. Все думал, как так, почему именно ты. Именно сейчас. За что? Не сходилось у меня. Рада, спасибо за кофе.
Я окликаю его еще раз, но Давид дает знак отпустить, и Святоша покидает номер.
Мы из окна наблюдаем, как он выходит из подъезда, спешит на парковку. Высокий, гордый, разочарованный. Но я надеюсь, что счастливый. Самую малость в глубине сердца. Счастливый до смерти.
— Ему нужно время, — произносит Давид. — Он все еще в шоке.
— Боюсь, с горя начнет пороть горячку.
— Не начнет. Это больше по моей части.
— У него, кажется, появилась девушка. Она ему звонила, пока мы были на балконе.
— Серьезно? Интересно, кто?
— Непривычно было слышать его голос именно таким.
— Каким?
— Он ее имя произносил по-особенному, понимаешь? Как будто у них есть связь. Ничего мне, кстати, не рассказывал. Засранец.
— Вот видишь. Значит, по секретам вы квиты.
— А вы?
Давид медлит, некоторое время. Его голос звучит уверенно, видимо, что Дава много думал об этом:
— Я знал, что как только Савелий повернется к миру лицом, его жизнь изменится в лучшую сторону. Он меня сейчас ненавидит, но это самое лучшее, что Алтай для него сделал.
— Даже если он никогда это не признает?
Мы обнимаемся и провожаем глазами белый Мерс Савелия.
— Я думаю, мы еще встретимся.
Дорога к границе и через границу тянулась бесконечно. Выматывала.
Давид снял ближайший отель, и я, едва переступив порог номера, почувствовала себя опустошенной. Мальчишки мои — не из тех, кто умеет сидеть тихо. Я не сторонница сладкого без повода, но пришлось капитулировать и выдать им леденцы на палочке. Иначе — ни паспортного контроля, ни взлета, ни посадки мы бы просто не пережили.
Потом еще пришлось сделать крюк и забрать Киру, которую перевозили в машине. Безумный день.
— Можно я никогда больше не буду путешествовать? — ворчу Давиду, пока он втаскивает в комнату уставших, но не сдающихся детей.
Почему во всех сериалах малыши сидят смирно и улыбаются? Как их заставили быть тихими и всем довольными?!
Давид усаживает близнецов на диван, расплачивается с консьержем. Я наливаю аките волы, скидываю кроссовки, опускаюсь на корточки и начинаю разувать Ромку. Он что-то лепечет, отталкивает мою руку, но я на автомате.
— Кушать, мыться и Спа-а-ать, — тяну. — Сладко и много!
Давид смеется:
— Еще только половина третьего.
— Лучше помоги мне.
Я чувствую, как раздражение поднимается к горлу. Первая мысль — душ, и я тут же устремляюсь туда, прячусь, как в бункер. Горячая вода долго льется по спине, но напряжение уходит не сразу.
А когда я все же возвращаюсь к семье, застываю в дверях:
Тихо.
Дети действительно притихли! Сидят, слушают своего папу.
Он вполголоса смеется:
