Большой купеческий обоз стоял лагерем выше по реке. Он меньше чем на половину дневного перехода опережал обоз княжеский. Мог бы и больше обогнать, да всех непредвиденных задержек наперед не угадаешь. Но это казалось и неплохо, обоз, что позади, был большой, с ним дружина, а значит, тати на дороге шалить поостерегутся. Если и засела неподалеку сильная шайка, которая в другое время могла бы рискнуть пощипать купцов, на этот раз она не высунется, не захочет попасть на вериложские да кариярские мечи. А тут еще кариярские княжичи, известные недруги лесных татей. Каждый год они то двое, то трое со своими дружинами носятся по лесам, вдоль всей Венеды и притокам, по разбойничьи души, и здесь бывают — с соседними князьями на этот счет давно договорено.
Пожалуй, не было у купцов-обозников причины беспокоиться, и мирным, тихим был их лагерь на рассвете. Дозорные, конечно, не спали, и любой шум вокруг, тем более стук лошадиных копыт услышать должны были, никак не могла откуда ни на есть взяться с ними рядом большая дружина. Хотя, вот скажем, давно известно, что оборотневые полки и конные умудряются иногда незаметно подойти — когда воевода их особые слова знает, они в иных семьях от отца к сыну передаются, как и способность к такой ворожбе. Когда со Степью воевали, цены не было таким воеводам…
Вот и теперь дружина чужая взялась откуда-то — человек под сотню, все конные. И намерения их совсем уж мирными не казались. Не нападали чужаки, но окружили, в кольцо взяли крепко.
А и не чужаки то были вовсе, как оказалось, а те же вериложцы и кариярцы с воеводами своими во главе, и княжичей двое тут же. Тревога поднялась было в лагере, но поутихла — когда разобрались, кто явился. Дружина охранная, конечно, сразу в оборону встала, ее дело такое, но караванный набольший, купчина старый и опытный, и сын старший с ним, вышли к воеводам без доспехов и с головами непокрытыми — в знак почтительности и мирных намерений. Поклонились. Сразу отметили, что, видно, стряслось что-то — глядели приехавшие неласково.
Гости незваные спешились, руки держали на рукоятях мечей и на приветливые речи не велись.
— Ваши люди у нас разбой учинили, да не какой-нибудь, а с ворожбой! — не дав никому и рта раскрыть, без обиняков заявил Горыныч. — Такое мы не спустим! Если вам что известно, лучше сознавайтесь сразу! Я и не таких умельцев в бараний рог сгибал!
Набольший сначала от изумления дар речи потерял, потом затряс бородой, воскликнул, по-бабьи всплеснув руками:
— Да как же! Да мы же… — и на княжичей кариярских, ему знакомых, взглянул, призывая их в свидетели своей безусловной честности, — да чтобы мы…
— Разобраться надо, Полежаевич, — припомнил Горибор, как зовут набольшего, — у нас беда большая. Если тут виноватые, лучше помоги, не укрывай, иначе не помилуем. А неправедного ни вам, ни нам не надобно. Собирай всех людей ваших сюда, а если нет кого — не забудь о том сказать. И имей в виду, мы вас окружили, никто не уйдет, и зайца отсюда не выпустим.
— Так мы ж… — заволновался набольший, — мы люди мирные, честные! Чай, сам знаешь, Велемил Веренеич, не первый раз встречаемся! — после этих слов Горибор покосился на Велемила, тот кивнул. — И откуда у нас зайцы-то? — он лукаво заулыбался, надеясь свести к шутке. — Берендеи есть, рыси, лисы конечно… так и у вас не без того небось…
— Ты зубы-то не заговаривай, — рыкнул Горыныч, — зови! Одного татя я сам в лицо видал, повадился нас тайком по ночам навещать. Добрые люди так не делают!
Все обозные собрались, выстроились. Воевода сам несколько раз прошел, в каждое лицо вглядываясь, и с каждым шагом хмурился все больше.
— Нет того татя! — объявил он наконец.
— А того ли ищешь? — негромко заметил Горибор. — Никого ведь за разбоем не видели, в лицо не знаем.
— А ты откуда знаешь, кого я ищу? — на кариярцев Горыныч отчего-то смотрел так же подозрительно и неприязненно, как и на обозных.
— Догадываюсь, — пожал плечами княжич.
— Я этого так не оставлю! — сверкнул глазами воевода. — Давно к вам всем присматриваюсь, и неладное замечаю. Не слепой! Никогда лукавства не терпел! И вы мне нуждой своей не прикрывайтесь, мой князь вам меньшую дочку вовек не простит! Спросит за нее крепко! И с меня, старого, спросит. Если вы все затеяли — не спрячетесь…
— Ты, боярин Ждан Горыныч, не заговаривайся все же, — бровью не повел Горибор, — как будто мы за нее сами спросить не хотим. Нам-то не след ссориться.
