— У нас не так, — чуть улыбнулся Горибор, — но у вас, в Верилоге, оборотни князю назвались. Мы чужие порядки уважаем, не сомневайтесь. Знает все о нас ваш князь и против ничего не имеет.
— Ты рубаху снял бы, княжич, — сказала Велька Иринею, — чтобы всю рану поглядеть.
Ириней тут же за рубаху взялся, из пояса ее выдернул, не совсем снял, а наполовину — с одного плеча сбросил, рана стала видна целиком, нехорошая, местами синюшная. Что же, надо лечить, и все тут, а то как бы до беды не дотянуть.
— Болит ведь небось? И почему сразу не сказал, зачем столько терпел? Сразу и лечить проще! — сердито выговорила она Иринею.
— Так лечил же… — нехотя оправдывался тот, — она и не болела поначалу. Лекарь мазь такую дал, что и не болела.
— Ты что, дитя малое? Надо не чтобы не болело, а чтобы затягивалось!
На лицах парней было полное согласие с ее словами. Видно, это Ириней не желал к ней за леченьем идти, а о причине можно было и не гадать.
Велька вздохнула глубоко, ненужные чувства прогоняя, силу в руки собрала — немного совсем, сколько нужно, маленький огонек зажгла среди пальцев, поднесла к ране. Ириней отшатнулся…
— Не бойся, больно не будет, немножко разве только! — не спеша прошлась она по ранам огоньком, быстро читая заговор, Ириней только вздрагивал иногда.
Вот ведь, как будто не простая грязь в рану попала, а и яда какого добавили, хорошо, что немного. Яда или ворожбы злой. Горело, наверное, жгло, да лекарская мазь все же помогала, боль гасила… временно. Настал момент, когда ее стало мало.
Краснота и синюшность на глазах исчезали.
— Вот и все, княжич, — Велька огонек погасила, густо смазала рану бальзамом.
— Эко диво, — улыбнулся Ириней, — огонь, а вроде и не огонь, щекотно даже.
Велька только коротко рассмеялась. Да, это всем удивительно.
Голова кружилась… слегка. Казалось, что силы понадобится чуть, а ушло ее немало, выходит.
— Это кто его так, — спросила она у Яробрана, — не ты ведь?
Не верилось ей в такое, что бы там они ни говорили.
— Не я, что ты, — махнул рукой тот, — я же не волк. Чужого встретили третьего дня, бродил тут кругом. — Не удивился вопросу, не возмутился. Добавил: — Прогнали, не беспокойтесь. Видно, ушел бродить в шкуре. Оборотни так делают иногда. Брат хотел не дать ему уйти, да не вышло. Я поздно подоспел.
Оборотня-волка, значит, встретили… в шкуре… третьего дня. Третьего дня — это уже давно.
— Теперь не чуем его, — добавил, — отстал. Мы ведь около тебя все, Огнявушка, потому что у нас нюх лучше. Мы тебя бережем, так что ничего не бойся.
Когда они ушли, Любица руками всплеснула:
— Оборотни, надо же! Князя кариярского сыновья! Куда мы тебя везем, Огнявушка? Видишь, какие люди там другие!
— Но люди же, — негромко возразила Велька.
Осталось еще признаться, что и она сама тоже немного оборотень.
А между тем на мир земной опускался вечер. Близкая речка прохладой своей и свежестью так манила, что мочи не было устоять даже напуганным девкам. Хотя, конечно, испуг большей частью прошел. Нет ведь рядом злыдней-оборотней, кругом дружина сильная, кмети охраняют день и ночь, а дурные те земли, где до сих пор огневая богиня правит, уже и проехали. Не бояться же теперь всю жизнь каждой тени!
Оно так, но Вельку на речку не пустили. Да, и охрана есть, и место для для купания три раза проверено, а не пустили.
— Поберегись, душа моя, напоследок, — сказала Воевна, — мы скоро.
И остались Велька с Любицей вдвоем. Нет, так-то народу в лагере было полно, да все своими делами занимались, и только у Любицы главное дело было — она, Велька. Им воды принесли с речки, чтобы вымыться хоть так, а после Вельке, в свежих рубахах и с наново переплетенной косой, в шатре не сиделось. Она вышла, Любице махнула — дескать, я тут буду, рядом. От костров тянуло то поспевающей кашей, то взваром из сухих яблок. Девушки-челядинки мимо прошли, к речке, унесли в корзинах грязное белье — им не только купаться, а и белье мыть. Кто-то из кметей уже управился — в стороне на кустах сохли рубахи. Тут же мужчины возились с рыболовной сетью, прилаживая ее на сплетенное из ивняка кольцо. Свои кмети, знакомые, вериложские. Увидев подошедшую княженку, самый старший, здоровый, бородатый Живята-десятник, слегка поклонился, подмигнул:
— Вот, свет-боярышня, перемет ладим. Поклонимся речке медком да кашей, она нас, глядишь, рыбкой подарит, утром ушицей лакомиться будем.
Велька лишь улыбнулась в ответ. Это понятно, как же стоять у речки и не постараться рыбы добыть на уху? Пузатая корчажка с медом уже приготовлена была, тут же, в траве, и горшочек с кашей, и, надо думать, речка получит в дар не всю эту корчажку, а только невеликую ее часть.
Хорошо было тут, и люди эти, такие свои, родные, можно сказать, и выговор их родной, вериложский. И работа их понятная и знакомая — Велька раньше и сама переметы ставила, захотелось даже забрать сейчас у рыбаков сеть и самой закончить, вон там, внизу, еще зачинить немного надо…
Не стала она, конечно, мешаться, просто осталась рядом стоять — здесь не ее Синь-весь, навеки теперь оставленная…
