Что я и сделала. Пришла в себя, только оказавшись в столовой, и предпочла забыть на время о портрете. Пусть таящаяся в нём сила не может вытравить из моей памяти саму мысль о его существовании, я могу сделать это сама, хотя бы на полчаса, чтобы спокойно поужинать.
Но вот, ужин в разгаре, а мои мысли опять вернулись к заколдованной картине. Казалось, что если я сделаю вид, что её не существует, случиться что-то ужасное. И виновата в этом буду именно я, потому что знала и ничего не сделала, чтобы помешать.
— О, вы в этом лучшая, — воскликнула Латира, с искренним обожанием глядя на леди Тэйниру.
Я поняла, что пропустила часть беседы и постаралась больше не отвлекаться. Ведь это неуважительно по отношению к присутствующим. А они все более чем достойны моего уважения, хотя бы потому, что не отвернулись.
Оставшуюся часть ужина мы провели в тёплой, дружеской обстановке, беседуя на отвлечённые темы. Но всё когда-нибудь заканчивается. Закончился и ужин, а вместе с ним и этот бесконечно долгий и тяжёлый день. Леди ушли, попрощавшись до утра, а Тамир направилась в спальню, приговаривая:
— Сейчас посмотрим, что у них тут во дворце за матрасы.
Мне не то, что смотреть, даже заходить туда не хотелось. Но пришлось. Вошла в спальню, отметила, что кто-то уже позаботился напитать магией огня стеклянные шары-светильники, и посмотрела на портрет. Удивительно, но, несмотря на распространяющееся по всей спальне ровное освещение, портрет будто оставался в тени. И только колючие голубые глаза были чётко видны в окутывающем картину сумраке.
— Какая же она жуткая, — невольно поёжившись, прошептала я.
— А? — обернулась Тамир, которая в этот момент как раз проверяла мягкость уже приготовленной ко сну кровати.
— Картина, — кивнула я на стену у неё над головой. — Не смогу тут спать, если её не убрать.
— Вот ещё. Не мы вешали, не нам и снимать, — проговорила женщина, и не взглянув на портрет. И тут же сменила тему: — А простыни плохо просушили. И запах какой-то странный. Я-то всегда веточку ароматной травки под подушку кладу, а тут… Никакого уюта. Ну да ладно, что уж поделаешь, дворец всё же, а не дом. Сейчас рубаху принесу. Не зря прихватила кое что из оставшихся вещей леди Эйши.
И Тамир ушла, а я с ненавистью посмотрела на портрет. Понимаю, мать Эрана тут совершенно не причём, но именно с ней у меня ассоциировалась картина, которая за один день принесла мне больше негативных эмоций, чем всё остальное в этом мире, за исключением, разве что, самого падшего.
Решено: или она, или я. Если портрет останется, я здесь спать не буду. И пусть Тамир думает, что хочет. Откажется снимать портрет — уйду спать в гостиную, на диван.
О чём я и сказала женщине, когда она вернулась с ночной сорочкой, домашними тряпичными туфельками и щёткой для волос.
— Да сниму я его, — проворчала Тамир. — Вы пока в ванную идите, вернётесь, его уже тут не будет. Не думала, что у вас к умершей матери ревность взыграет. Нехорошо это.
— Что?! — охнула я. — При чём тут ревность?
— А что же ещё? Она и есть, гадюка зелёная, — заявила Тамир и впихнула мне в руки вещи той самой женщины, в ревности к которой только что обвинила.
Я сдержалась, решив, что это меньшее из зол. Пусть Тамир обвиняет меня в несуществующей ревности, если ей так хочется, главное, чтобы убрала картину. Приняла вещи, сдержанно поблагодарила и ушла в ванную, всё же хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало бы. Надо же, я ревную! Ничего глупее в жизни не слышала! И кого ревновать? Этого несносного грубияна и наглеца? Тем более к погибшей матери, такого я себе точно никогда бы не позволила.
Бросила вещи на тумбу у ванны и только потянулась рукой к застёжкам на платье, как из спальни донёсся какой-то грохот, крик и стоны. Тамир!
Я опрометью метнулась к двери, но она не открывалась! Я колотила, толкала, кричала — бесполезно. Дверь будто заперли снаружи.
Прижалась лбом к прохладному лакированному дереву, прикрыла глаза и сосредоточилась. Вдох — выдох, успокоиться, контролировать эмоции и отдать чёткий приказ.
У меня почти получилось! Дверь открылась, но немного иначе, чем следовало бы. Она просто упала вперёд, слетев с петель. Но главной цели я достигла — выбралась из ванной.
В спальне царил полумрак, большинство светильников были потушены, оставшиеся едва разгоняли темноту. И только проницательные голубые глаза с портрета сияли, как две холодных звезды.
— Тамир, — позвала я, прислушиваясь.
Никто не ответил, и тишина стояла такая, будто вокруг вообще ни одной живой души не было. Я сделала пару шагов к кровати и ещё раз позвала. Послышался едва различимый стон, я бросилась на звук. Обежала кровать и едва не споткнулась о лежащую на полу женщину.
Опустилась на колени перед Тамир, прикоснулась и вздрогнула. Пальцы наткнулись на что-то мокрое и тёплое.
Страх откликнулся всплеском силы и все светильники в комнате вспыхнули так ярко, как, казалось, не могли в принципе. А я охнула, прикрыв рот ладонью.
