Как вспомнила о своих чудачествах, так взвыть от стыда захотелось. Может, и неплохо это, что хмарь меня к себе утащила? Теперь у меня и оправдание есть, чтоб честному люду в глаза не смотреть и не виниться перед ними. Я ведь всё это не специально делаю. Оно у меня само получается. А вот извиняться специально приходится. Само никак, к сожалению.
Лежу я, значит, русалками стерегусь, о позоре своём думаю, а надо мной, небо грозовое застилая, как нависнет!.. Ох, и слово-то подобрать не могу. Тиной увешанное, крючковатое, долговязое какое-то. Я при виде этого как заору и ногой как дёрну. Русалка от меня еле увернулась. Так бы зарядила ей промеж глаз.
— Чего кричишь-то? — возмутилось тинистое, а голос хоть и хриплый, но женский. — Болотниц никогда не видела?
— Ах… хмарь! — сообразила я.
— Обзываешься? — зашипела она. — В твоём ли положении обзываться?
— А разве это обзывательство? — удивилась я. Смотрю на это нечто и думаю: «Ну, хмарь. Как есть хмарь. Безо всяких преувеличений».
Крючковатое засипело как-то не по-человечьи и, глядь, начало меняться. Долговязость сморщилась до обычного роста, тина на голове начала в волосы зелёные обращаться, а телеса округлились немного и стали женскими. Через минуту рядом со мной стояла уже и не хмарь, а зелёная девица. На любителя, конечно, но в целом можно отнести к симпатичным.
— Лесовик научил? — спросила она обиженно. — Про хмарь-то.
Сдавать царя не хотелось, но и правду скрывать странно было бы. Кто б ещё меня мог научить, если не он?
— Угу, — кивнула я. — Но он это любя. По-доброму. — А у самой в голове его слова звучат: «Вот же хмарь болотная. Ядовитая зараза».
— Знаю я, как он по-доброму, — сощурилась Болотница. — Ну ничего. Ещё посокрушается об этом, — и оскалилась. Сначала думалось, что она зарычит. А нет, оказывается, это она так улыбалась. Радовалась каверзе.
— Степан говорил, что царя лучше лишний раз не злить, — подметила я. — Может, ну его, это сокрушение? Пусть вон русалки твои оттащат меня по-тихому обратно на бережок, положут, как было, у каменюки и сделают вид, что не при делах. А я, вот ей-ей, скажу Лесовику, что сама в реку залезла. Искупаться.
Болотница зыркнула на меня, ряской и тиной уделанную, в сарафане изгвазданном да и хмыкнула.
— Да кто ж поверит тебе, что ты это сама? А если поверят, то я ещё добавлю, — пообещала она. — Чтобы сомнений не оставалось.
Вот же, правда, злыдня болотная. Чего я ей такого сделала?
— Ну, посокрушается он, и что? — спросила обиженно. Сокрушаться ему, а в ряске плавать почему-то мне. Такое себе удовольствие. Пусть бы тогда сама его как-нибудь и сокрушала, без моей помощи. И сарафан жалко… Приподнявшись на локтях, глянула на свой наряд. Сарафан-то ладно, но передник!.. Расшитый, дорогущий, сколько дней и ночей мастерицы над ним сидели, представить страшно. Он-то явно давно лежал, дожидался своего часа. И вот, дождался, наконец.
— Расстраиваешься? — спросила хмарь довольным голосом. — И правильно. Нечего чужих женихов уводить.
— Никуда я его не уводила. Он сам меня принёс. И вообще сказал, что с тобой ни о чём не обещался, — начала я зачем-то оправдываться. Хотя перед кем там было оправдываться? Уволокла меня невесть куда и, главное, по всему видно, отдавать без боя не собирается. А я ещё в оправдания пускайся. Видите ли, неудобно на берегу сидела. А её берег, что ли? И царь, что ли, её?
— Не обещался?.. — прошипела Болотница, и от воды пахнуло какой-то тухлятиной. Аж в носу засвербело, и глаза заслезились.
— Ну, это его версия, — сказала я примирительно и, покряхтев, поднялась на ноги. — А что, соврал, что ли?
Она обиженно поджала губы. Видать, царь правду всё-таки сказал. Э-эх, знавала я девиц, которые сами себе с пареньком каким свадебку надумают, а потом в злодейства пускаются, когда тот оказывается против. Я и сама так однажды чуть замуж не вышла. Мысленно. Но от злодейств всё-таки воздержалась. А вот у хмари устоять не получилось, видимо. Пустилась во все тяжкие.
— У родителей у наших был уговор, — ответила Болотница. — Что их дети поженятся и поделят лес по-честному.
— Ага, вот как… А Лесовик что? — спросила я заинтересованно.
— Что-что, — Болотница снова оскалилась и теперь-то уж точно не улыбалась. Злилась она. Хорошо хоть не на меня. — Сама не видишь, что ли? Мало того, не послушался воли родительской. Так ещё и лес у меня попытался отнять.
— А я что-то гляжу, наоборот, — ляпнула я. — Ну… то есть… Степан сказал, что это болото к окраине леса подошло. А не окраина — к болоту.
— И подошло! Да. Потому что это должна быть моя земля.
Вот же эгоистка. Не видит разве, что в долине город стоит? Если это станет её землёй, то и города не останется. Будет вместо него ещё одна Моровка. А городок-то ладненький, красивый. Жалко было бы над ним такое учудить.
— Да лес-то вон какой большой. Болоться не хочу, — попыталась её урезонить. — Зачем же друг с другом ругаться?
