Когда Колин услышал эту историю, у него засосало под ложечкой от сознания того, какой опасности подвергался его сын, когда торопился ночью в Эдинбург. Но он ничего не сказал, а только похлопал мальчика по плечу и молча ушел к себе в северную башню.
Ситуация казалась ему безвыходной. Надо будет непременно поговорить с Макферсоном. Вот только что он сможет ему сказать? Что он и вправду совершенно не помнит, как умерла Фиона и как сам он оказался в беспамятстве на краю утеса?
В эту ночь Синджен спала беспокойно. Где-то на краю ее сознания сиял мягкий белый-белый свет, ясный, успокаивающий и вместе с тем призрачный, ускользающий, полный неизведанных тайн, которые ей ужасно хотелось разгадать. Она попыталась заговорить, но сразу поняла, что это ничего ей не даст. Она лежала неподвижно, ее тело и разум успокоились — они ждали. В белом ореоле света появилось какое-то смутное пятно, затем пропало и тут же появилось снова, похожее на огонек свечи, то прибиваемый ветром, то вспыхивающий опять. Затем пятно стало яснее, тоже замерцало бледным светом и превратилось в фигуру женщины, приятной, доброй на вид молодой женщины в белом платье, сплошь расшитом жемчугом. Синджен никогда не видела такого огромного количества жемчужин. Наверняка из-за них платье стало очень тяжелым.
Это Жемчужная Джейн, подумала Синджен и улыбнулась. Она оставила Новобрачную Деву Нортклифф-Холла лишь затем, чтобы встретиться с другим призраком, и теперь этот призрак желает с ней познакомиться. Она не чувствовала ни малейшего страха. Она не сделала этому призраку ничего дурного, и Колин тоже. И она продолжала спокойно ждать. Бесчисленные жемчужины сияли в потоке света, который становился все ярче и ярче, пока от его необычайной яркости у Синджен не заболели глаза. Жемчужины вспыхивали, сверкали, искрились. Призрак не делал ничего, абсолютно ничего, только пристально смотрел на Синджен, как будто силился понять, что она за человек.
— Он попытался откупиться от меня, — сказала наконец Жемчужная Джейн, и Синджен показалось, что губы у нее двигаются, не то что у Новобрачной Девы. — Да, попытался, глупый, подлый изменщик, подсунув мне одну жалкую, дешевую жемчужинку, но я не дала себя провести. Он ведь убил меня, верно? Он и бровью не повел, когда раздавил меня своим экипажем, сидя рядом со своей расфуфыренной женой и задирая нос, раздавил, словно я была каким-то мусором, валяющимся у дороги. Тогда я потребовала у него столько жемчуга, чтобы покрыть им все мое платье, и только после этого обещала оставить его в покое.
«Так вот почему ее платье все расшито жемчужинами», — подумала Синджен, потом мысленно спросила:
— Но ведь тогда ты была уже мертва, не так ли?
— О да, так же мертва, как дохлая мышь, гниющая за стенной панелью. Но я все-таки отомстила этому проклятому мерзавцу, превратила его жизнь в ад. И его женушку, эту стерву, тоже не оставила в покое: изводила ее до тех пор, пока она не возненавидела своего мужа. Я видела, что моего портрета опять нет на месте. Вели вернуть его; он должен висеть между их портретами: его и ее, разлучая их и после смерти, как разлучал при жизни. Сделай это обязательно. Не знаю, зачем его сняли, но ты повесь его обратно. По-моему, я могу на тебя положиться — ты повесишь его на то место, которое он занимал по праву.
— Хорошо, повешу. Пожалуйста, приходи еще, когда захочешь.
— Я знала, что ты меня не испугаешься. Хорошо, что ты здесь поселилась.
После этого Синджен заснула крепким исцеляющим сном. Наутро она проснулась поздно и, сев на кровати, потянулась. Она чувствовала себя чудесно.
Филпот отворил двери и оторопел. На крыльце замка стояли две модно одетые дамы, за их спинами, на посыпанной гравием дорожке, стоял шикарный экипаж. Две запряженные в него великолепные лошади гнедой масти храпели и били копытами.
По бокам обеих приехавших дам стояли два лакея, сопровождавших экипаж. Кучер, насвистывая и держа у колена кнут, смотрел на Филпота с едва прикрытым подозрением. Чертовы англичане, подумал Филпот, чертовы англичане, предубежденные против всех неангличан.
