И Дир, и Вадим мастерски владели и оружием, и собственным телом, которое само по себе оружие хоть куда. Потому их бой был невероятно красив. Выпад, удар, шлаг в сторону, поворот, защита, шаг вперёд, удар, ещё шаг… Немыслимое, бесконечное кружение по кругу. Отроки, гридни, кое-кто из челяди, даже воеводы побросали свои дела, чтобы видеть боевой танец своего князя и его гостя. Удар, прыжок, поворот, кувырок… Дир то и дело сиял белозубой улыбкой, Вадим отвечал хитрым прищуром внимательных глаз. Ни один из противников не мог дотянуться до тела своего соперника и оставить на нём алую борозду пореза – неоспоримую метку победителя. Впрочем, соперники, казалось, и не ставили такой задачи. Их целью была всего лишь пляска.
Наконец князь опустил меч, делая одновременно шаг назад. Боярин тут же отступил.
– А здоров ты драться! – подходя, хлопнул его по плечу Дир. – Коли Рюрик чем обидит, так милости просим к нам. Приходи с домочадцами, скарбом, челядью. А то и так приходи. Мне добрые воины всегда нужны.
Вадим хотел уж было отшутиться, но тут взглянул в глаза князя. Они не смеялись, а казалось, о чём-то молили, предостерегали. Будто хотел Дир о чём-то сказать, но не мог, не смел. О чём? Готовые вырваться слова застряли в горле. Загомонившие было после поединка зрители затаили дыхание. Вадим молчал, будто задумался над предложением князя, но, наконец, тряхнул головой и улыбнулся, всё-таки желая перевести неловкость в шутку:
– Нет, княже, не сейчас. Вот ежели и вправду разойдёмся с Рюриком, тогда приду.
– Ну, как знаешь, – пожал могучими плечами воин и, в раз утратив к гостю интерес, пошёл своей текучей звериной походкой к краю площадки. Остальные, притихнув, также стали расходиться по своим делам.
Уже у самого края Дир обернулся:
– Жду тебя, боярин, и мужей твоих на совете.
В заботах прошло несколько дней. Князья киевские и мужи посольские собирались ежедневно – судили, рядили, временами спорили. В общем, договаривались. Ежедневно к вечеру устраивались развлечения – пиры, пляски, состязания в воинских искусствах. Новгородцы поначалу неодобрительно поглядывали на своего предводителя (ох, долго ещё будет аукаться тот пир!), но молчали. В самом деле, не дитя малое, чтобы выволочку ему устраивать. Поляне вели себя гораздо сдержаннее – то ли привыкли к такому, то ли просто-напросто всё равно было. Но теперь Вадим вёл себя гораздо спокойней, и его оплошность вскоре забылась. Морена более не беспокоила, и боярин впадал всё в большее уныние. Тем яростнее он брался за любое дело, пытаясь взбодриться, и тем сдержаннее принимал участие в развлечениях, дабы вновь не потерять лицо. А ночи, когда каждая отринутая днём дурная мысли наваливается на разум тяжким булыжником, отныне и вовсе были ужасны.
Дважды Дир устраивал для гостей охоту с обязательным последующим пиром на Перуновом капище. Аскольд – в силу телесных недугов или ещё каких причин – в таких развлечениях участия не принимал. В эти дни Вадиму становилось легче. Уныние и тоска отступали, уступая место тихой радости, покою. А завершающие пир гуслярные песнопения и вовсе поднимали душу в необозримые высоты, на самое седьмое небо, к порогу светлого Ирия. Тогда все горести казались боярину тленом, глупостью – посмеяться в пору. Но приходившая на смену дню ночь вновь приносила беспокойство.
Но вот пришёл день, когда все условия были оговорены, все разногласия улажены, все договоры приняты. Настало время клятв и обетов. Все нужные люди нынче с самого утра собрались на высоком княжеском дворе. Как и положено, посольские сидели по левую руку, свои мужи, киевские – по правую. Место Вадима было самое высокое – выше только княжеские места.
Наконец вышли братья-князья, гордо прошествовали к своим местам. Все поднялись, приветствуя их, после снова расселись. Вадим пристально вглядывался в обоих, искал и не находил промеж ними ни малейшего сходства. Дир – открытый, загорелый, чуточку бесшабашный. Аскольд – хмурый, суровый, болезненно бледный. Будто и не братья вовсе, а совершенно чужие люди. Боярин вдруг с удивлением понял, что природой Аскольд был замыслен высоким, отчасти даже красивым мужем. И сейчас он был только чуть ниже своего здорового, статного брата. Но болезнь жестоко поглумилась над его телом, согнув почти в дугу, а черты лица исказила вечная обида на жизнь.
По правде сказать, нынешний совет не обещал никаких неожиданностей. Всё было оговорено: размер подати с купцов за право торговать в землях полян, условия торговли и право прохода в другие земли (тут, правда, пришлось рядиться, но, скорее, для вида), военная помощь в случае нужды… Ни брачных союзов, ни долгосрочных политических обязательств, ни совместного военного похода не предвиделось – обычная рутина, продиктованная обычаем. Достаточно клятвы на мече да медвежьей шкуре. Тем удивительней вдруг было услышать:
– Нынче на Перуновом капище клятву принесём, к вечеру – у Велеса.
