- А это и не важно! Вместе с ней мой брат, а у него знакомых и там и тут предостаточно. Хотя вряд ли он посмеет обратиться к ним, если до сих пор не признался вашей дочери, кто он на самом деле.
- А если они решили сесть на пароход не в Самаре, а в Сызрани или, допустим, в Симбирске? - подал голос Фаддей.
- Я это предусмотрел, - сухо и не глядя в его сторону, ответил граф. От Сызрани прямого парохода до Казани нет, а до Симбирска им придется ехать не иначе, как на почтовых. Тот экипаж, который у них имеется на данный момент, совершенно непригоден для дальних поездок.
- Но почему бы им не воспользоваться почтовой каретой? - Фаддей пожал плечами. - Наиболее удачный в их положении вариант.
Андрей посмотрел на него и язвительно усмехнулся:
- Молодая кровь ударила тебе в голову, и ты потерял способность соображать! В этом случае мы бы настигли их, если бы не на второй, то на третьей станции. - Граф встал, прошелся из угла в угол по комнате и, остановившись напротив Ольги Ивановны, задумчиво посмотрел на нее, затем отвернулся и сосредоточил свой взгляд на поэте. - Потом эта морока с подорожными... А так они едут на чем хотят и куда хотят, и только бог им судья. И, как мне кажется, уже не слишком спешат добраться до Самары, Казани или Москвы...
- Что вы имеете в виду, граф? - Ольга Ивановна побледнела. - Не хотите ли вы сказать?..
- Я ни в чем не уверен, дорогая Ольга Ивановна, - повернулся к ней Ратманов и, сложив руки на груди, присел на подоконник рядом с ней, - но я видел, какими взглядами обменялись наши милые беглецы, когда удирали от нас из гостиницы. Простите, если ненароком обижаю вас, но Анастасия бросилась в объятия моего брата, презрев ваше обморочное состояние. Она летела к нему, как на крыльях, а в его глазах был неподдельный ужас. И не от страха, что я, как в детстве, надеру ему уши за очередную проказу. Он просто-напросто испугался, что их разлучат!
По какой-то, еще неясной для себя причине он до сих пор никому не сказал, что заметил телегу с беглецами на переправе. Когда он увидел взгляд Сергея, устремленный на невесту, он понял, что брат по-настоящему влюблен, и решил дать ему фору: вполне возможно, еще до прибытия в Самару молодые люди успеют объясниться, обвенчаться, и весь сыр-бор, загоревшийся из-за их побега, прекратится сам собой...
Но Ольга Ивановна, не ведая о тайных соображениях старшего графа, разволновалась:
- Не могу в это поверить! Вы намекаете, что Настя по уши влюблена в вашего брата? Но это полнейшая ерунда! За сутки невозможно привязаться к человеку до такой степени, чтобы забыть о собственной матери! - Она с торжеством посмотрела на Андрея. - Разлюбить можно мгновенно, но чтобы полюбить, для этого необходимо время!
- Вы безнадежно... - граф чуть было не произнес роковое слово "устарели", но вовремя спохватился и
Поменял его на более нейтральное, - отстали от жизни, дорогая Ольга Ивановна! Полюбить тоже можно мгновенно, но вот разлюбить... Это иногда не получается всю жизнь!..
Ольга Ивановна вспыхнула и невольно посмотрела в сторону Фаддея. Поэт под шумок прокрался к ее креслу и устроился в стороне от сквозняков, которые плохо действовали на его горло. Как успела она заметить, поэт страдал печенью, горлом, ногами, поясницей, селезенкой и прочими болезнями, панически боялся сквозняков, дурной пищи и запахов, дорожной тряски и пыли, неудобных постелей и всех тех проблем, которые шлейфом волокутся за путешественниками по бесконечно длинным российским дорогам. Теперь он чувствовал себя в полной безопасности. Стоило одной из частей его тела соприкоснуться с кресельными подушками, как тут же сигнал отхода ко сну отключил его сознание, и поэт мгновенно уснул, блаженно улыбаясь, словно младенец, которому наконец-то сменили сырые пеленки.
Андрей заметил ее взгляд и усмехнулся:
- Что-то слишком быстро заснул твой пылкий кавалер, Ольга. А уж как пел, как соловьем разливался! Какие речи впустую пропали!
- И тебе не стыдно признаться в откровенно гадком поступке, Андрей? Ольга Ивановна презрительно сморщилась. - Тебе доставляет удовольствие подслушивать чужие разговоры?
- Оля, я тебя считал умной женщиной, - пробормотал граф, уже сожалея, что задел столь щепетильную тему, но Ольга Ивановна была в ярости, и остановить ее было невозможно.
- Ради бога, считайте меня кем угодно - дурой, плохой матерью, истеричкой, священным источником, но я знаю одно: завтра я сажусь на пароход и отправляюсь в Казань. Одна! Без тебя, без Райковича и без этого олуха-стихоплета! Вы мне все осточертели! Ваши нотации, добрые советы, объяснения в любви у меня уже поперек горла стоят! Оставьте меня наконец в покое! Мне нужна только моя дочь! А вы все убирайтесь хоть в тартарары, я не хочу вас всех видеть, и тебя в первую очередь!
Андрей взял ее за руку и развернул к себе лицом, потом на всякий случай перехватил и вторую руку Ольги Ивановны, зная о зловредной женской привычке одаривать мужскую половину человечества оплеухами и по менее значительным поводам.
