В эту минуту кончились танцы и три сестры Гончаровых подскочили к матери, обмахиваясь веерами.
Голицына познакомила их с поэтом.
Когда Пушкин впервые близко встретился с Наташей, стоявшей чуть поодаль от сестер, вдруг почувствовал себя до жалости робким перед шестнадцатилетней красавицей и ничего, ни слова не сказал от охватившего головокружения.
Через несколько минут, придя в себя, разговаривая с обступившей его молодежью, он тут только заметил всю юность Наташи, и ему вдруг стало так стыдно за свои волнения и переживания, что он скрылся домой, а на следующий день угнал в Петербург.
Наталья Ивановна Гончарова, разоренная помещица Полотняного Завода, что около Калуги, будучи религиозной ханжой, строго и властно воспитывала своих дочерей, трех невест, в духе мещанской христианской нравственности и усердного служения православной церкви – святой защитницы патриархального монархизма.
Поэтому наступивший Великий пост особенно почитался в доме Гончаровых: после грешных выездов на балы и в театры суровая мамаша заставила покорных дочерей говеть на второй неделе поста; в установленные часы сама с говельщицами ревностно, со страхом божьим, посещала церковь по каждому призывному, унылому, однотонному звону.
Скучной дорогой светские сестры вели тихий разговор, оглядываясь на монашеский вид матери, которая мрачно шла позади:
– Маменька говорит, что Пушкин сочиняет стихи против Бога.
– Неужели?
– Это ужасно.
– Как ему не страшно – ведь Бог может наказать.
– Бог и наказал: Пушкин десять лет арестантом был.
– Как ему не стыдно.
– А наш государь император такой добрый, – даже Пушкина помиловал.
– Теперь высший свет принимает Пушкина.
– Из-за государя.
– О, конечно.
– Про что он пишет?
– Неизвестно.
– Маменька читать не позволяет.
– Маменька даже говорить про Пушкина не велит, – это очень грешно.
– А все говорят, кругом говорят.
– Сам государь с ним разговаривал.
– Значит, и нам можно. И маменька напрасно запрещает.
– Ах, как он долго смотрел на меня в театре и у Голицыных… Очень интересно…
– Это неприлично, Наташа.
– Тише, маменька услышит.
Вошли в церковь. Впереди, перед левым боковым иконостасом, поставив четыре свечки, умиленная Наталья Ивановна горячо молилась: за устроение разоренного Полотняного Завода, имевшего за собой большие долги благодаря расточительности и мотовству хозяев; за своего душевнобольного супруга Николая Афанасьевича; за своих сыновей и дочерей; за благосостояние всего гончаровского дома.
И еще о том молилась, чтобы Господь послал дочерям богатых и знатных женихов, преданных царю и Отечеству. И со слезами просила у небесной владычицы прощенья за балы, маскарады и театры, куда необходимо было по светским обычаям вывозить взрослых дочерей.
Барышни Гончаровы, стоявшие позади матери, молились рассеянно, по-молодому, думая больше о модных нарядах и о новых знакомствах.
Наташа под впечатлением дорожного разговора думала о Пушкине, о его жгучих, настойчивых глазах, так упорно смотревших на нее в театре и у Голицыных. Пушкин казался ей непостижимым существом, тревожным и невероятным, о ком много и загадочно говорили в обществе, как будто он вмещал в себе какие-то неслыханные, невиданные чудеса.
Круговое внимание, которым было обвеяно имя Пушкина, и особенно то обстоятельство, что сам царь разговаривал с Пушкиным, разжигало ее любопытство, подогретое материнским запрещением читать его сочинения.
После обедни девицы шли домой и два часа, как обычно, занимались французским языком, который требовалось согласно принятому воспитанию знать не в пример лучше родного русского. Так же обычно, ежедневно на три часа, приходил учитель салонных танцев, музыки и светских манер, преподавая, к гордости матери, склонной к аристократизму, способным барышням искусство умения держать себя в великосветском обществе так, чтобы вызывать общие похвалы высокого воспитания.
Большего от барышень не требовалось ничего. Интересы гончаровской семьи не подымались выше уровня окружающей их среды. Только за рукодельем в девичьей комнате, за бисерным шитьем, любимым Наташей, барышни тайно почитывали сентиментальные пустые французские романы или снотолкователи. Все остальные познания приносились постоянным ветром слухов и сплетен.
Комната религиозной ханжи Натальи Ивановны, уставленная густой стеной икон, служила образцовым внушением дочерям. Однако эта богобоязненность матери не мешала ей жестоко расправляться с комнатной и кухонной прислугой, бессердечно наказывая плеткой крепостных рабов за каждую маленькую провинность.
Гончаровский дом со всем своим глухим дворянским, патриархальным укладом был типичным для того мещанского слоя Москвы, в котором никогда не жила светлая мысль, никогда не билось восторженное сердце, не было человеческих порывов к общественным интересам.
Весь этот застывший в мещанстве быт к тому же строго охранялся николаевским строем плети и кулака.
Очарованный встречей с Наташей, Пушкин, приехав в Петербург, с юношеской радостью поведал об этом Дельвигу, Жуковскому, Плетневу и своей сестре Ольге Сергеевне.
