Георгий Чулков (1870–1939) – известный поэт и прозаик, литературный и театральный критик, издатель русского классического наследия. Его книга «Жизнь Пушкина» – одно из лучших жизнеописаний русского гения. Приуроченная к столетию гибели поэта, она прочно заняла свое достойное место в современной пушкинистике. Главная идея биографа – неизменно расширяющееся, углубляющееся и совершенствующееся дарование поэта. Чулков точно, с запоминающимися деталями воссоздает атмосферу, сопутствовавшую духовному становлению Пушкина. Каждый этап он рисует как драматическую сцену. Необычайно ярко Чулков описывает жизнь, окружавшую поэта, и особенно портреты друзей – Кюхельбекера, Дельвига, Пущина, Нащокина. Для каждого из них у автора находятся слова, точно выражающие их душевную сущность. Чулков внимательнейшим образом прослеживает жизнь поэта, не оставляя без упоминания даже мельчайшие подробности, особенно те, которые могли вызвать творческий импульс, стать источником вдохновения. Вступительная статья и комментарии доктора филологических наук М. В. Михайловой.
Знак информационной продукции 12+
© Михайлова М. В., вступительная статья, комментарии, 2017
© ООО «Издательство «Вече», 2017
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017
«Биографа интересуют не литературные реминисценции и влияния, а сама жизнь… душа автора», – писал создатель книги «Жизнь Пушкина», известный символист Г. И. Чулков. Интересом к душе художника приковывает она внимание читателя. Наверное, поэтому даже в юбилейный, 1937 год, обогативший пушкиниану яркими исследованиями, эта работа выделялась своей оригинальностью. Следует помнить и то, что к этому произведению автор шел долго, почти всю жизнь. Книга была буквально выстрадана им.
«Ничего, кроме Пушкина, в ум нейдет»[1], – признавался Чулков незадолго до смерти. Даже своей заветной тетради он предпослал любимое пушкинское изречение «Habent sua fata libelli», то есть «Книги имеют свою судьбу». Слова эти оказались пророческими, что и подтвердила судьба написанной им уникальной для своего времени, но не потерявшей своего значения, а, может быть, даже заигравшей сегодня новыми красками биографии Пушкина.
В течение полутора десятилетий творил Чулков свою литературоведческую пушкиниану. В ней значительное место занимают произведения биографического характера, посвященные личности, творчеству и обстоятельствам жизни величайшего русского поэта (то, что впоследствии окрестили «занимательным литературоведением»), десятки статей, в которых содержится анализ отдельных проблем и аспектов пушкинских произведений, доклады в Государственной академии художественных наук, выступления, заметки, записи в дневниках, фиксирующие различные моменты работы над той или иной темой. В разное время Чулковым были написаны или прочитаны в виде докладов и лекций работы «Пушкин и Россия», «Пушкин и театр», «Пушкин и Польша», «Славяне и Пушкин», «Таинственный певец». Большое впечатление на присутствующих произвело его выступление в 1921 году на объединенном торжественном заседании Института итальянской культуры, Всероссийского союза писателей, Общества любителей российской словесности и Академии духовной культуры «Данте и Пушкин».
Итогом многолетних исследований стала научная биография поэта «Жизнь Пушкина», сначала опубликованная в «Новом мире» (1936), а затем вышедшая отдельным изданием (1938). По всей вероятности, над ней Чулков начал работать сразу после 1917 года. Он назвал свою рукопись «Поэт. Душа творчества», но издать ее не удалось. В 1921 году Чулков констатировал в письме, что после долгих мытарств и прохождений по разным инстанциям книга «окончательно запрещена цензурой»[2]. Это стало тяжелейшим ударом для писателя, но не подтолкнуло к решению об эмиграции (хотя на руках уже была германская виза). «Буду ждать своей участи здесь», сокрушенно подводил он итог своим терзаниям.
Оставшиеся от книги заметки говорят о том, что основой замысла были взаимоотношения поэта и общества (Чулков намеревался написать даже отдельную работу «Пушкин и государственность»), а опорными моментами стали заветы Пушкина: «Ты царь, живи один» и «Глаголом жги сердца людей». Эти мысли – сокровенность творчества и открытость поэта миру, приятие его в себя – определили и «внутренний сюжет» биографии, выразившийся в таких словах Чулкова: «…оптимизм Пушкина (…) надо искать (…) в целостном миросозерцании поэта, которое позволило ему, сознавая трагические противоречия жизни, язвы истории, социальное зло, ущерб и муки человеческой природы, – неизменно верить в объективную реальность бытия и в конечное торжество человека»[3].
Откровенно о типе пушкинского оптимизма Чулков выразился в своих записках: «Пушкин преодолел религиозным (сознанием) опытом, трагическим в своей основе, свой психологический пессимизм. «Психологического оптимизма» в нем не было, и таковым поэтому он не мог преодолеть «метафизического пессимизма». Пушкин, слава Богу, не Михайловский и не Иванов-Разумник, так сказать»[4]…
Так ведущей мелодией книги стала «пламенная любовь» Пушкина «к земле, которая никогда не была для него отвлеченным началом, а оставалась живым и глубоким опытом бытия»[5]. Конечно, прозрачнее о природе христианского мировоззрения поэта в те годы сказать было невозможно.
Повествование Чулкова о жизни Пушкина печатается одновременно с вересаевским «Пушкиным в жизни», жанр которого определен его автором как «монтаж документов». У Вересаева мы слышим голоса эпохи. И Чулков пользуется теми же самыми исходными данными дневниками, письмами, обращается к тем же самым фактам. Но своеобразие его пушкинианы заключается в том, что помимо этих голосов мы слышим выразительный голос самого автора: он часто перебивает свидетельства современников и потомков собственными умозаключениями, делает определенные выводы, предлагает гипотезы.
