И Наталья Ивановна действительно сурово задумалась, зараскаивалась, замолилась.
Пригнал из Петербурга радостный Пушкин, как вольный августовский ветер, тепло и весело влетел к невесте, окруженной сестрами, подругами и швеями, утонувшими в пышной пене кружев и тонкого полотна.
Быстрым чутьем жених почуял недоброе в доме. Наталья Ивановна мрачной дождевой тучей бродила по комнатам, прячась от глаз сияющего жениха.
Пушкин сначала не обращал внимания на суровость будущей тещи, но через несколько таких дней спросил Наташу:
– Я не понимаю, чем может быть недовольна Наталья Ивановна?
Наташа покраснела:
– Я тоже не понимаю… Пойдите к ней, узнайте.
Пушкин вошел в комнату к Наталье Ивановне, встретившей его хмуро, с молитвенником:
– Вы видите – я молюсь? Не мешайте.
– Полагаю, – вскипел Пушкин, – что судьба вашей дочери должна быть интереснее молитв.
– Вы не имеете права, – огрызлась старуха, – так отзываться о священных молитвах.
– Но у вас, – любезно улыбнулся жених, – еще менее прав меня учить.
Пушкин повернулся и ушел домой. Наташа заплакала.
На следующий день Пушкин пришел расстроенный и молчаливый. Заплаканные глаза Наташи вывели его из терпения; он снова пошел объясняться к скрывшейся старухе:
– Наталья Ивановна, может быть, вы объясните мне мотивы вашего странного поведения? Согласитесь, что мне необходимо это знать? Чем заслужил я ваше недовольство? Чем?
Старуха начала хитрить:
– Мое недовольство вас не касается. Успокойтесь и успокойте вашу невесту. У меня свои неприятности… вообще…
– Могу ли помочь? – предложил Пушкин.
– Мне нужны деньги… – прямо заявила старуха, криво улыбаясь.
– Еще? От меня? – изумился поэт.
– Это дело вашей любезности… – отвернулась к столу Наталья Ивановна, нервными, трясущимися руками поправляя скатерть.
Пушкин озлобился:
– Ах вот как… Разве моей любезности было мало, когда я взял взаймы десять тысяч и отдал вам? Чтобы покрыть этот долг, я принужден заложить свою долю болдинского имения, выделенную мне отцом, в опекунском совете. Излишек мне необходим для устройства будущей семьи. Я живу на деньги от литературы, как вам известно. Мои средства ограниченны.
– Значит, Наташенька, – пожимала плечами заботливая мать, – обречена нуждаться?
– Нет, – твердо заявил поэт, – нуждаться она не будет… не должна…
– Вы не забывайте, – предупреждала мать, – что моя дочь воспитана для роскоши и довольства.
– Дурное воспитание! – отрезал жених.
– Это неучтивость и дерзость, – бросила старуха, – я сама ее воспитывала.
– Тем хуже для вас! – злился Пушкин.
– Уходите… – прошипела старуха.
– Я могу, если угодно, уйти совершенно! – швырнул Пушкин и быстро исчез.
Огорченный, убитый, потрясенный происшедшей неприятностью, он целую ночь бродил по темным улицам, решив, что уже потеряно едва мелькнувшее счастье.
Мир казался снова пустым и одиноким. Два дня он не являлся к Гончаровым, не хотел идти и на третий, в диком молчании избегая людей, но получил записку в крошечном розовом конверте, доставленном на квартиру Нащокина.
Прочитал:
Жених не выдержал и помчался к невесте. Ему хотелось явиться желанным утешителем. Теперь он готов был поверить в примирение со старухой Гончаровой и даже в ее раскаянье или извинение.
Но, когда он взялся за скобку двери дома Гончаровых, когда вздохнул горьким воздухом мещанской затхлости, ему стало противно близкое присутствие будущей тещи, и он решил держать себя с достойной гордостью самолюбивого человека и не терпеть далее никаких унижений.
Заплаканная Наташа встретила расстроенного жениха глазами, полными слез:
– Как же можно так?.. Не понимаю, право… Маменька ничего не говорит, сердится… Вы ушли, даже не попрощавшись со мной… и пропали… Это все ужасно для меня…
Наташа заплакала. Пушкин с болью острой досады схватился за сердце, как будто хотел разорвать его и показать пылающий огонь мучительной любви:
– Совершается какое-то безумие… Как же я был не прав, поверив только на одну минуту, что я создан для счастья, создан для того, чтобы любить вас…
– Что же случилось? – не понимала Наташа.
Пушкин тяжело замолчал, увидев всю безоблачную, нетронутую молодость невесты, далекую от житейской болотной трясины. Упрямая старуха Гончарова не только не пошла на примирение, но прошмыгнула в свою молельню и заперлась.
Пушкин решил, что наступил полный разрыв. С режущей тоской он глубоко посмотрел на Наташу, как бы навсегда прощаясь:
– Не стану скрывать, Наталья Николаевна… Я в безумной тревоге… Это страшно… Мне кажется, что ваша мать решилась расторгнуть нашу свадьбу…
Наташа испуганно вздрогнула:
– Нет, нет… Не говорите так…
Пушкин нервно вскочил:
– Прощайте… Вы совершенно свободны…
Сердце его смертельно сжалось в тисках безысходного, схватившего горя, слова потерялись в пропасти бездонной тоски.
Он рванул к последнему выходу, чтобы скрыться бесследно:
– Прощайте…
Но похолодевшая рука Наташи твердо остановила.
– Я не хочу верить вашим словам… не хочу…
