Но входит сам старший повар Пров, толстый, потный, в белом колпаке, и говорит огорченно:
– Ну, что же это такое за Сибирь с каторгой! Дождусь я провизии, какой следует на обед, или же я должен удавиться?
Аграфена качает головой с видом неотъемлемого превосходства:
– Иду же я, видишь, иду? Дурак божий – «удавиться»!.. – И оба они уходят, ворча. А из других дверей входят Натали и Александра, сцепившись руками. Катерина Алексеевна при виде их считает нужным сделать весьма озабоченное лицо и пробормотать скороговоркой хотя, но явственно:
– Сережичкины книги, тетради уложены ли? Не знаете? Надо пойти посмотреть!
Она уходит, а Александра декламирует, глядя на сестру раскосыми глазами:
– Откуда ты это? – удивляется Натали.
– Как откуда? Из «Бахчисарайского фонтана», который тебе поднес твой жених… Новенькое, третье издание…
– А-а! – равнодушно тянет Натали.
– А ты, конечно, и не прочитала? – укоряет ее сестра.
– Да-а… потому что мне показалось скучно.
– Ка-ак? Это скучно?
И Александра декламирует с жаром:
– Кому наказанье? За что наказанье? – слабо любопытствует Натали.
– Если бы ты дочитала…
– Мне не понравилось!
– Что ты? Что ты?.. Такие стихи тебе не нравятся?
Но Натали усмехается при последних словах:
– Почему «язвительных лобзаний»? Она разве кусалась? – И вдруг вспомнила оживленно: – А какой толстый дядя Пушкина – этот Солнцев!.. Ведь он втрое толще нашего Прова!.. Я до сих пор не могу опомниться, до чего он смешной!
– А вот маме он очень понравился… Потому что камергер и очень внушителен, – отзывается не без насмешки Александра.
Натали закрывает глаза, смеясь:
– Он ужасен, ужасен!.. И если вся родня Пушкина такова… – Но входит лакей с чемоданом, в котором книги и тетради Сережи, за ним Сережа и, наконец, Катерина Алексеевна с видом исполнившей свой долг.
– Ну вот и уложили! – говорит она. – Сережечка может хоть сейчас ехать.
– А я разве один поеду? Так мамáа́ сказала?.. – спрашивает Сережа. – Я, конечно, мог бы и один поехать, только верхом на Аяксе!
Все трое проходят в другую комнату, но вдогонку брату замечает Александра сварливо:
– Да, на Аяксе! Кто тебе позволит сто шестьдесят верст верхом ехать?
– А я бы проскакала до Завода верхом! Полтораста верст? Подумаешь, как много! – с увлечением подхватывает Натали.
– Однако тебе ведь никогда не приходилось так много?
– Ну кто ж, если мама́á не позволяла!
– Вот после свадьбы муж тебе позволит, конечно!
– О-он!.. Он мне говорил, что и сам любит скакать верхом! Мы с ним будем далеко ездить, – горячо мечтает Натали.
Катерина входит с весьма недовольным видом и сразу же начинает с замечания:
– Я удивляюсь! Весь дом укладывается, а вы… Хотя бы отобрали, что с собой берете, что оставляете!
– А вот мама́á выйдет и отберет сама! – говорит Натали.
– Что же ты все мама́á да мамáа́, ты скоро сама будешь мужнино хозяйство вести! – зло возражает старшая сестра.
– Я-я? Почему же я? – спесивится Натали.
– А кто же? Опять все мама́á?
Однако у Натали появляется выразительность в голосе, когда она отвечает:
– Мужнино хозяйство и будет вести муж, а совсем не я! И я думаю, что у Пушкина найдется для этого какая-нибудь толстая тетушка, как этот слон – настоящий слон! – Солнцев! Вот она и будет сидеть себе дома и вести хозяйство, а совсем не я!
Таинственно, как это принято у нее за правило, говорит, входя, Софья Петровна:
– А к нам кто-то идет и сейчас войдет! Кто, Наташечка, а? Кто-о?
– Жених мой? – догадывается Натали.
– Н-не знаю, может быть, и о-он! – тянет Софья Петровна с ужимкой. Приход Пушкина сердит, как всегда, Екатерину. Она говорит:
– Вот уж совсем некстати сегодня! – и уходит, хлопнув дверью.
Казачок Лукашка входит, улыбаясь, и докладывает:
– Г-н Пушкин.
– Пойти, Наталье Ивановне сказать! – беспокоится, найдя себе дело, Софья Петровна. Александра делает было шага два за нею, но Натали удерживает ее.
