Тетка с силой наступила Жене на ногу, но опоздала — Эдик уже смотрел на брата с надеждой.
— Брат Женя купит часы! — закричал он, радостно оглядываясь вокруг и притопывая ногами.
Никого, однако, рядом не оказалось, и разделить радость было не с кем. Совсем близко от беседки, подбирая невидимые крошки, прыгали беззаботные воробьи. Эдик грустно опустил голову на мощной, как у борца, шее и обиженно надулся.
Посидели еще немного. Тетка подносила ко рту Эдика какао, но он упорно отворачивался — не хотел. Он долго ерзал на лавке, потом встал, прижал к груди кипу расползавшихся «Огоньков» в потертых обложках, сказал, ни на кого не глядя:
— Я пошел, — и пошел.
Даже не оглянулся.
— Куда ты? — с опозданием встрепенулся Женя. — Эдик!
— Не трогай его, — остановила Женю тетка, — не надо! Надоели мы ему, — вздохнула она. — А раз надоели, уйдет, ничем его не удержать. Пошел хвастать, что брат Женя часы купит! Забудет, конечно, потом… Давай и мы тронемся. — Она поднялась. — Пора уж!
В изрядно похудевшую сумку она сложила посуду и то, что осталось несведенным, а измятые, в пятнах, газеты, над которыми рыдала, свернула в большой ком.
— Выбросишь, — сказала она и пошла вперед, склонившись набок, хотя сумка стала совсем легкой.
Женя ткнул ком подальше, чтобы не увидели, и заспешил за теткой, оглядываясь на белый, но мрачный дом, за тяжелыми дверями которого скрылся Эдик. Женя чувствовал на сердце непонятную истому. Под ногами скрипел крупный белый песок. По-прежнему кто-то играл на баяне. Несложная мелодия хватала за душу, и Женя совсем расстроился.
Посреди громадной клумбы, на самой ее вершине, среди пышных цветов, стоял, наклонившись, больной в легкомысленном жокейском картузике с пластмассовым козырьком и в байковом халате, застиранном до белизны на швах. Куцые полы халата касались лепестков, и цветы покорно кивали, будто с чем-то соглашаясь.
— Юноша, — выпрямляясь, окликнул Женю больной, — курить случаем не имеешь? Угости, сделай доброе дело!
«Это Клавка говорила про добрые дела», — с обидой вспомнил Женя и, остановившись, похлопал себя по карманам.
Больной, лавируя на цыпочках, как кавказский танцор, — вместо кинжала старая столовая ложка с налипшей на ней землей, — спустился на дорожку. Халат и впрямь походил на черкеску, только кальсоны с оторванными завязками, торчавшие из-под пижамных штанов, и тапочки, обутые на босу ногу, портили его вид.
— «Шипка», болгарские, — пояснил Женя, протягивая пачку. Почти полная, она все равно успела расплющиться в кармане и была теплой.
— О, болгарские! — одобрил больной. Он сунул ложку, как суют очки, в нагрудный карман халата и стряхнул землю с ладоней. — А хороший у братьев-славян табачок! — мечтательно заявил он. — Я его в сорок пятом попробовал, в Бургасе, как сейчас помню! На коробке царь Борис, так себе мужик, ничего особенного, но табак… После моршанской-то махорочки!
— А у меня и спичек нет, — пошарив в карманах, виновато сказал Женя.
— Это ничего, пустяки, — ответил больной. — Спичками мы разживемся…
— А возьмите всю пачку, — неожиданно предложил Женя. — Берите, берите! — повторил он, видя, как нерешительно мнется больной. — Вам нужней. Я… обойдусь.
— Спасибо, юноша, если так, — ответил больной, сдвигая на затылок свой картузик, и взял пачку. — Спасибо!
Картузик оказался на резинке. Сдвинутый, он сморщился и стал походить на захватанный носовой платок. Только синтетический козырек продолжал весело блестеть — никакая грязь к нему не приставала.
— Ладно, — сказал Женя, застеснявшись собственной щедрости, — побегу я. Я вас приветствую! — прокричал он на прощанье.
Догоняя тетку, которая тяжело брела по аллее, Женя оглянулся. Больной снова стоял на клумбе, среди веселых цветов, и ковырял землю ложкой. Блеклый халат свисал с его спины, как попона с усталой, костистой лошади.
— Поберегись! — звонко крикнули за спиной, и Женя отскочил в сторону.
Его обогнал маленький велосипедист, ехавший на взрослом велосипеде «под рамку». Шины, под которыми шуршал песок, оставляли два следа — один глубокий и сравнительно прямой, а второй слабый, вившийся вокруг первого, как очень сильно растянутая спираль. Женя узнал велосипед санитара и сплюнул в сторону, в цветы.
— Теть Наташ, а что за город такой Бургас? — спросил он, догнав тетку и сдерживая дыхание.
— Откуда я знаю? — тетка дернула плечом. — И никаких такси! — сказала она с неожиданной злостью. — Тоже, миллионер выискался…
Жене хотелось побыстрее выбраться в город, но такси поблизости не было, и он покорно стал под дерево рядом с теткой. Глядя на множество окурков, втоптанных в землю, желтых от старости и совсем свежих, он пожалел, что не оставил себе сигарет. Хотя бы одну…
