По дороге Эва только иногда искоса взглядывала на Энгварда. А он молча шел рядом. И как это получалось, она не знала, но теперь он постоянно
Помощь напарнику. Пусть будет так. Ей приходилось лечить, прикрывать спину в бою, делиться последним куском. Тут всего-то. Немного тепла. Было бы из-за чего переживать.
Однако когда они пришли и Страж снова поднял ее руки, чтобы занести внутрь, она, черт возьми, переживала! У нее просто дух захватывало.
Конечно же, они опоздали. Озран давно уже был там. Оглядел их с головы до ног и многозначительно прокашлялся:
— Кх-кмммм…
Эве так и хотелось спросить, в чем дело. Однако тот уже позвал Энгварда:
— Эн, смотри, чего я тут набрал. — И потянул его к книгам, которых теперь на столе было раза в три больше.
А Эва, задумавшись о своем, направилась к стеллажу с чертежами. Дальше они работали каждый по своему плану. Правда, потом она попросила дать ей грифель и бумагу.
— Я хочу систематизировать значки и символы, которые встречаются на чертежах, — сказала Эва. — Возможно, кто-то из наших архивариусов…
Энгвард слушал ее молча, а старый Оз буквально взорвался:
— Вынести отсюда сведения и отдать вашим магам?! Ты с ума сошла!
— Почему нет, если они сумеют это прочитать? — возмутилась Эва. — Мы ведь делаем одно дело.
— Не одно, мейра! Разлом — дело Стражей! — старик помахал перед ее носом пальцем и обернулся к Энгварду. — Эн? Глава?
Эн все еще молча смотрел на нее, потом сказал:
— Будет тебе тетрадь.
Ей показалось, что-то огромное, горячее разлилось в груди теплом.
— Эн, ты спятил! Она же передаст эти сведения своим… магам!
— И что с того? — спокойно сказал Энгвард. — Они лежат здесь мертвым грузом. Если их прочитают, возможно, это поможет нам.
— Ну, знаешь!.. — старик отодвинулся и воззрился на него.
Потом, сопя от негодования, принес Эве несколько листов пожелтевшей бумаги и свинцовый грифель. И после еще долго косился на нее, но в конце концов махнул рукой и занялся делом. Ибо летописи за ближайшие триста лет сами себя не прочитают.
Когда Энгвард Ордгарн забрал ее сюда, для нее это было равносильно смерти. Эве казалось, что она никогда не привыкнет и не смирится. Еще эта позорная цепь, которой он приковал ее.
Сейчас она воспринимала его скорее как товарища, а когда золотая цепь утолщалась и тихо звякала, это было интимно. Странный побочный эффект это или нет, но спину она бы ему доверила. И то, что он сделал для нее, позволив работать в Хранилище, Эва оценила. Правда, ей по-прежнему неудобно было засыпать с ним рядом. Все ощущалось слишком ярко.
Расследование у Энгварда двигалось медленно, и тут она пока не знала, чем помочь. Несколько раз еще по ночам случались возмущения. И тогда он подскакивал и бегом уходил к Разлому, а Эва его ждала. А по утрам к ним теперь заявлялся Гойран. Но он приводил Ноэль, ради нее Эва терпела этого неприятного типа с алчными глазами.
Еще они ходили в городок за едой и просто так, прогуляться. Один раз с ними увязался Гойран и взял с собой Ноэль. Эва повела девушку в лавку одежды и, глядя, как та, раскрасневшись от удовольствия, примеряет платье, думала, что все не так страшно, как казалось сначала. Жить, на самом деле, можно везде.
А на следующий день они вчетвером еще отправились в харчевню, отметить первую неделю, проведенную здесь.
Накануне король Олаф опять стоял у окна своего кабинета и смотрел невидящим взглядом в пространство. Неделя прошла. Уже семь дней, как Эва покинула Ангиар, а он так и не смог составить одного несчастного письма.
Все варианты, которые он перепробовал, казались ему недостаточно убедительными. А ведь он понимал: аргументы должны быть такими, чтобы глава Стражей не смог их отмести, ссылаясь на древний закон. Найти лазейку, еще одно неучтенное обстоятельство…
Как назло, в голову ничего не приходило, мысли стопорились.
Тот молодой мейр, Лойку Горан, прибыл три дня назад. И теперь безвылазно торчал у него в приемной. Стоило королю появиться там, подскакивал с места и замирал, глядя ему в глаза с немым вопросом: когда?
Олаф и сам извелся не меньше. Каждый раз, когда видел этого чернявого парня, медленно выдыхал досаду и говорил:
— Позже, не сейчас.
Отвратительно было потом чувствовать на себе его взгляд. Хотелось подойти, как следует тряхнуть этого мейра с глазами зингарского конокрада, и сказать: «Не ты один здесь печешься об Эве! У меня нет никого, кроме нее!»
Король оперся локтем о край оконной рамы и приложил лоб к стеклу. У него ведь действительно никого нет, кроме сестры. Ни жены, ни наследников. И тут он вдруг замер. Мысль пришла.
Некоторое время король еще стоял у окна, закусив кулак, обдумывал, решал. Потому что это опять был беспрецедентный ход. И что из этого получится в дальнейшем, невозможно было предсказать.
