Еще была девочка с белыми волосами. Возможно, ее черты повторяли отцовские, навечно скрытые под маской, но по характеру она отличалась как от отца, так и от матери. Казалось, в ее глазах стоял вечный вопрос: почему? Она вовсе не надоедала взрослым, как раз наоборот — почти всегда молчала, и постепенно он понял, что этого попросту никто не видит. Девочка была одинока — и, глядя на нее, он понял, что тоже одинок.
Вместе им было хорошо молчать.
Однажды она пришла в сад и долго бродила среди деревьев, а потом попросила отвести ее к отцу. Человек в маске в это время развлекался — вместе с гостями они затравили огромного пардуса, — и девочка увидела его как раз в тот момент, когда он пробил рукой ребра еще живого зверя и вытащил трепыхающееся сердце.
Она застыла. Замер и хозяин; его маска была покрыта алыми брызгами.
Потом кто-то увел девочку, а ее отец подошел к человеку-птице и окровавленной ладонью ударил того по лицу. «Кажется, я забыл сказать, — проговорил он ровным и спокойным голосом, — что ты мой раб. Ты ничем не отличаешься от этого пардуса и, возможно, когда-нибудь окажешься на его месте».
Он плохо помнил, что случилось потом — чем именно он разбил хрустальное сердце сада. Но миг, когда день внезапно сменился ночью и с темного неба посыпались белые хлопья снега, позабыть было невозможно. Снаружи была зима, и теперь она наступила и в раю. Кажется, он смеялся.
Потом его били — долго и со знанием дела, чтобы не убить, но причинить как можно больше боли. Они не знали, что он свыкся с болью давным-давно и научился ее не замечать.
Потом его продали…
Его продавали опять и опять, и каждый новый хозяин стремился объяснить тупоголовому созданию очень простую истину: ты не человек, говорили ему. Ты вещь, игрушка, забавная шутка природы. А раз ты не человек, с тобой можно делать все, что угодно.
Бард, часто появлявшийся в Садах Иллюзий, выразился бы так: постепенно его душа стала такой же черной, как его оперение. Но внешне это никак не выражалось, он бывал спокоен и молчалив, а порою становился язвительным и едким, и всякий раз его продавали не за дела, а за слова. Он потерял счет времени, и лишь потом сумел подсчитать, что провел в рабстве восемнадцать лет — до того дня, как оказался на рынке, где торговали гроганами и редкими животными, завезенными со всех концов мира. Было лето, солнце светило жарко; ему сковали руки, и раны от кандалов уже начинали гноиться…
Именно тогда он встретил Крейна.
