Гленна не осуждала госпожу. Так было заведено издревле и даже можно было найти плюсы в том, что роскошные подношения мало трогали сердце королевы. Куда важнее для неё были завистливые взгляды и восхищённые шепотки. Онора была из тех, кому нравилось привлекать внимание и вызывать зависть. Старые боги и новый единый Бог были к ней милостевы: к её тщеславию они добавили благородное происхождение, богатство и красоту. Те питали главный порок Оноры. Гленна подозревала, что когда та станет королевой, голод до чужого восхищения в принцессе станет неутолимым.
Когда же госпожа заговорила с ней, внезапно, о матери, первым порывом служанки было соврать. Ещё одно обстоятельство, могло бы роднить девушек: принцесса, так же как и незаконнорождённая королевская дочь, рано потеряла мать. Гленне боги отвели срок в восемь лет для материнской любви, а для Оноры — и того меньше. Шестилетняя принцесса не плакала на похоронах королевы. Лишь спрашивала всех, кто готов был слушать: почему матушка её покинула?
Может именно тогда в душе Оноры и поселился этот неприятный холод тщеславия?
— Что-то помню, — уклончиво ответила Гленна, — но со временем воспоминания становятся зыбкими.
Это была ложь. Порой, Гленне казалось, что она помнит каждый миг, проведённый с матерью, каждое прикосновение мягкой сухой ладони к её по-детски пухлой щеке, каждую улыбку и колыбельную песнь. Девушка берегла эти воспоминания как великую ценность, заворачивалась в них по вечерам, точно в пуховый платок; Гленна лелеяла свои воспоминания о матери, заменяя недостающие фрагменты новыми, выдуманными и свято верила, что всё было именно так, а не иначе. Только Оноре говорить об этом она не хотела: обсуждать с ней столь личное и ценное казалось святотатством.
— Я почти ничего не помню, — сказала Онора, — кроме того, что матушка считала меня красивой.
Гребень в руках Гленны замер на мгновение. Она расчёсывала волосы принцессы в одиночку потому, что та разогнала прочих служанок. Мало кто мог привести в порядок роскошные кудри, не причинив боли их хозяйке. Ирландские девушки, служившие принцессе на Родине, приноровились. Они знали принцессу ещё девочкой, которой положено быть терпеливой, как и должно дочери короля. У тех служанок было время научиться прежде, чем принцесса стала наказывать всякую, кто потянул прядь её волос слишком сильно. Гленна не винила Онору в том, что она не любила боль. Она и сама с трудом переносила её, неспособная сдержать слёзы даже от маленького синяка на слишком белой коже. Только теперь ей приходилось заплетать косы госпожи в одиночку, так долго, что руки начинали ныть от усталости.
— Все говорят, что я похожа на матушку, — продолжала Онора, глядя в зеркало так пристально, точно пытаясь разглядеть в его поверхности забытые материнские черты, — я почти не помню её облик, но вот руку, увенчанную перстнями с разноцветными камешкам — прекрасно. Как-то она подозвала меня ближе взмахом этой самой руки и взяла за подбородок вглядываясь в лицо.
Онора взмахнула рукой, изображая жест покойной королевы. Гленна замерла, боясь, что из-за неосторожного движения сделает принцессе больно.
— Эти перстни больно впивались в кожу, это я хорошо запомнила. Знаешь, что она мне сказала?
Гленна, конечно, промолчала.
— Она сказала «ты вырастешь красавицей, Онора, дочь Эгга. Такой, каких на свете меньше, чем драгоценных самоцветов в ларцах самых бедных королей. Такая красота, как у тебя, незаметной не останется. Либо она принесёт тебе большую удачу, либо большие горести». Хорошо материнское напутствие для маленько дочери, которая ещё и своё имя чисто выговаривать не успела научиться?
Гленна лишь покачала головой. Она отложила гребень и принялась заплетать косу. Онора никогда не спала с распущенными волосами.
— Ты бы сказала такое своей дочери?
— Едва ли, госпожа, но и принцессой моя дочь не будет.
Онора рассмеялась. Слова Гленны пришлись ей по душе.
— Тем ни менее, матушка была права: красота и кровь моего отца даровали мне особенную судьбу. К добру или к худу? Время покажет.
Гленна кивнула, продолжая работу. Она была согласна с принцессой.
— Когда закончишь — отнесёшь записку в дупло старого дерева у моста. Того, у которого стерегла вчера.
Гленна поджала губы и кивнула. Её недовольство, которое у неё никак не получалось скрыть, повеселила Онору ещё больше. Девушке ужасно хотелось предостеречь госпожу, можно было бы даже кинуться ей в ноги и стоя на коленях умолять не встречаться больше с молодым полюбовником. Только Гленна слишком хорошо понимала, что это не приведёт ни к чему, кроме гнева принцессы. Прежде Онора никогда не была замечена в распутстве. Гленна и представить себе не могла, что подобное вообще возможно.