— Не вели казнить, государь, вели слово молвить! — Трясущиеся руки цеплялись за красные княжеские сапоги.
— Да что случилось-то? — недоумевал Елизар, вырываясь из крепкого захвата белугой ревущего мужика. — Убили? Ограбили? Война началась? На столицу мор напал?
— Хуже… — только и сумел вымолвить рябой.
— Да уж куда хуже-то! — раздраженно крякнул повелитель. — Ты давай мне тут не хлюпай, а по существу излагай…
— Не вели казнить, государь! — истошнее прежнего надрывался мужик. — Я дочку твою, княжну Рогнеду, энто… того…
— Чего?! — матерым медведем взревел державный отец, даже не дослушав всхлипывающего горемыку. — Да ты как посмел, ты, мужик-лапотник! Ты глянь на себя-то — ведь голь перекатная, худоба сермяжная! Она — княжна, а ты кто? Да ей по статусу своему высокому только с царями-королями спать полагается… Так как же ты посмел почем зря поднять на нее свой?.. — И князь в запале ввернул столь непристойное слово, что у всех присутствующих чуть уши не увяли.
Мужик растерянно таращил выпученные глаза, наливаясь багровой краской смущения.
— Батюшка, да ты что, боги с тобой! — чуть слышно промямлил он. — Нет, я бы на такое не осмелился! Я энто, того, княжну телегой переехал…
— Как телегой? — осекся Елизар. — Только телегой и все?
— И все! — честно хлопнул глазами мужик. — Аолой клянусь!
— Тьфу! — в сердцах плюнул самодержец. — Так чего же ты раньше-то не сказал?
— Так я и говорил… — мял шапку в руках мужик.
— И где она сейчас? — снова нахмурился князь.
— Да вот туточки же, — засуетился чубатый, подбегая к телеге и подобострастно указывая на глиняное крошево, — в горшках у меня…
Все, кто находился во дворе, сорвались с места и бросились к повозке горшечника, жадно вытягивая шеи да пытаясь заглянуть за низкий бортик.
На россыпи вдребезги расколоченных горшков тихонько лежала княжна, с головы до ног измазанная чем-то вонючим и густо усыпанная красной глиняной крошкой.
Поняв, что его жизни теперь уже точно ничего не угрожает, мужик, бурно жестикулируя и заикаясь от волнения, подробно живописал детали невероятного полета, исполненного будущей эльфийской королевой:
— А мы-то со сватом Ефимом как протрезвели после вчерашнего, так благословились, коняшек своих взнуздали и товары с утреца по прохладе на рынок повезли. Он — телегу с навозом, а я, значится, с горшками. Да однако взвыло вдруг что-то дико в небе, запищало, заухало жалостливо, и прогремел над нами трах-тарарах страшный, никем ранее неслыханный и невиданный! Ну тут мы со сватом струхнули не на шутку и давай богам молиться усердно — решили, низверглась с престола Аолы молния лучезарная, грешников карающая… Ибо я-то еще ничего, а вот сват Ефим как есть грешен — упер вчерась у тещи своей Меланьи из погреба изрядную бутыль с первачом… Ан нет, то не молния оказалась огненная! Это княжна неожиданно с неба обрушилась, да прямехонько в Ефимову телегу и угодила, а уж оттудова рикошетом ко мне под колеса. А я, как ни старался, но княжну объехать не смог, придавил трошки ее светлость и все горшки, значится, перебил…
— Заплатите ему за ущерб! — небрежно скривился самодержец. — И уберите с глаз моих долой! А Рогнеда-то живая ли?
— Живая она, невестушка наша! — радостно заголосила нянька Матрена, вскарабкиваясь на телегу и усиленно тормоша пребывавшую в бессознательности воспитанницу. — Сейчас мы ее в баньке от навоза отмоем, нарядим, нарумяним — и станет она у нас будто новенькая!
— Ну-ну, — неопределенно отреагировал князь. — А стоит ли отмывать-то? Она ведь через час опять в какие-нибудь новые неприятности вляпается…
— Никогда ничего не бойся! — неоднократно поучал меня опытный и жизнью жестоко потрепанный воевода Нелюд. — Не бойся чужой силы — против нее всегда найдется сила еще большая. Не робей ума — отыщутся и помудрее. Не страшись хитрости — видали и понаходчивее. А если бояться все-таки придется, то ни за что не выказывай своего страха перед другими. Ибо враги твоего страха не оценят, а друзья не поймут. Не бойся переоценить врага — станешь осторожнее, не бойся недооценить друга — станешь счастливее. Помни, пожалеть в беде способен и враг, а вот истинный друг познается лишь в радости. Сумел понять, принять, разделить твое счастье как свое собственное, не позавидовал, не поспешил урвать кусок для себя — значит, боги даровали тебе настоящего друга. Не бойся за такого стоять горой и делиться с ним последним куском хлеба. Но самое главное — никогда не бойся ничего заранее, ибо это есть величайшая человеческая глупость и слабость…
