— Позволь мне доставить тебе удовольствие. Прошу... прошу, позволь мне сделать это для тебя, после того, сколько ты сделала для меня.
Она напряглась, в то время как мышцы ее бедер стали более твердыми у моей руки. Но ее внутренние мышцы расслабились, пылая для меня, принимая все, что я давал ей.
— Ох... — Ее лицо напряглось. — Ох… Боже мой...
— Вот так. — Я задвигал пальцами быстрее, вбиваясь в нее и умирая от отчаяния заменить мои пальцы членом. Только пару кусочков выгоревшего на солнце материала останавливало меня от того, чтобы взять ее.
Она бы позволила мне.
Я думаю.
Но я не хотел заставлять ее заходить слишком далеко, слишком быстро. Я хотел, чтобы она понимала, что это все не только секс для меня. Это касалось доверия сохранить ее в безопасности. Это касалось того, чтобы мы стояли друг за друга в период выживания. Это касалось того, чтобы мы были командой — больше чем просто командой — соулмейтами.
— Да. — Ее острые зубы впились в мою ключицу. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.
— Я никогда не остановлюсь. — Я хотел поцеловать ее вновь. Я хотел провести ладонями по изгибам ее тела.
Мне нужен воздух.
Мне нужно кончить.
Мне нужно было убраться от нее к черту, прежде чем я разрушу наши отношения тем, что заставлю ее дать мне больше, чем она желает.
Но как я мог отпустить ее, когда ее дрожащие руки цеплялись за меня. Когда ее дыхание прерывалось, борясь с удовольствием, которое я ей даровал. И как мне было заставить себя не прикасаться к ней, когда стены дамбы рухнули, и она кончила.
Ее крошечный крик прозвучал со всей глубиной того, как сильно она кончила. Ее позвоночник дернулся, когда руки вцепились в меня, в попытке остаться в вертикальном положении. Волна за волной, теплая влага покрывала мои пальцы.
Я держал ее еще продолжительное время после того, как мы закончили ласки.
Как только она кончила, она не предприняла попыток отодвинуться. Она не извивалась, чтобы дать мне тем самым знак — убрать мою руку.
Мы едва держались на ногах, прижимаясь друг к другу, тяжело дыша, с гулким сердцебиением, и понимая, что мы не можем вымолвить ни слова.
Это было наказание.
Для обоих из нас.
Для нее, потому что она позволила мне взять что-то, что она не хотела отдавать по собственному желанию. И для меня, потому что теперь я хотел ее каждую секунду гребаного дня, и я не знал, позволит ли она мне это.
Я судорожно втянул воздух, проклиная мои острые эмоции.
Я хотел продолжать обнимать ее до того момента, пока мир бы не перестал кружиться, боль не прекратила пульсировать, а спасатели не прилетели спасать нас.
Но это никогда не произойдет.
Медленно, я вытащил свои пальцы и вытер приятную влагу от ее удовольствия о свое бедро.
Она не смотрела мне в глаза.
Делая глубокий вдох, она отступила от меня прочь. Она замерла так, словно хотела мне что-то сказать, но затем покачала головой.
А затем она сорвалась с места и исчезла в лесу.
Взято из блокнота Э.Э.
…
ПЯТЬ НЕДЕЛЬ
ЖИЗНЬ БЫЛА ТЯЖЕЛОЙ, мрачной, сбивающей с толку и запутанной тысячей разных способов. Я улыбалась сквозь слёзы, скрывая переполнявшие меня эмоции под вежливой улыбкой.
Каждый день я продолжала избегать того, что произошло между нами в лесу. И с каждым днем это становилось все более неловким.
Но мы продолжали наше дело.
Продолжали терпеть.
Продолжали верить, что однажды мимо проплывет корабль или пролетит самолет. Все, что угодно, что увезет нас с этого острова, подальше от безумной похоти и трудностей.
Мы вернулись на место крушения, надеясь собрать все возможное топливо из разбитых бензобаков для самого большого сигнального костра, который только можно было соорудить. Однако за прошедшие недели оно высохло, впитавшись в почву. Была вероятность, что листва вокруг вертолета могла загореться, но даже если бы это произошло, он был погребен в лесу и должен был гореть некоторое время, чтобы стать видимым. Кроме того, вертолет был нам нужен. В нем хранились припасы, которые могли пригодиться... в зависимости от того, как долго мы здесь останемся.
