— Объясните еще раз, моя дорогая. Боюсь, чахлые мозги старика уже не так быстры, и я пропустил половину. — Он похлопал по подлокотнику своего кресла. — Садитесь сюда и повторите всю историю.
Она посмотрела на стакан в его руке.
— Какое место вас интересует, сэр Тони?
— Расскажите мне о велосипедных зажимах.
— Не зажимы, — она подтащила еще один стул, — а
— Я понимаю только, что у вас красивые глаза.
Лицо ее перекосило от отвращения.
— Дело в том, что это неправильный вывод. С таким же успехом велосипед мог двигаться в противоположном направлении. Сэр Тони, вы меня слушаете?
Комната начала медленно вращаться. Он скорее почувствовал, чем увидел, что она встала и ушла. Он услышал, как она жаловалась Хайду: «...снова напился...»
Леонард Латимер, студент-химик. Если бы прыщи измерялись годами, Латимер, пожалуй, выглядел бы старцем по сравнению с Портманом, хотя и был моложе его по возрасту. Латимер на самом деле просто светился угревой сыпью, даже когда краснел. Кроме этого, он сильно заикался. Сэр Тони подозревал, что оба недостатка проистекают от невоздержанности в пагубных привычках. Однажды, будучи, к сожалению, в подпитии и оттого не в меру болтливым, он так и сказал Латимеру. По сути это был крик души:
— Невоздержанность, неумеренность в пагубных привычках, говорю я! Остановитесь сейчас, мой мальчик, пока вы не погубили свой разум.
Бедный дуралей покраснел и попытался, заикаясь, что-то возразить, но сэр Тони напустился на него:
— Вы должны научиться держать себя в руках!
— В том-то и дело, — заметил на это Хайд, — что не должен. — И поскольку остальные рассмеялись, сэр Тони нажил себе врага.
Он сожалел об этом, потому как Латимер обладал великолепными умственными способностями. В скором времени он, вероятно, станет судебным химиком; казалось, все основные труды по этому предмету были им прочитаны, как и рассказы Р. О. Фримена, что почти одно и то же. Истории, в которых убийцу отправляет на виселицу горстка праха.
— Дрогнуть, клюкнуть, накатить, — пробормотал он вслух.
— Что вы сказали? — Обернулся Хайд.
— Ха! Как глаголят латиняне: «Многус брендис...»
Сэр Энтони Фитч обмяк в кресле и захрапел.
— Пьян, как баронет{8}, — резюмировал Хайд. — Интересно, с чего бы это?
Доротея выглядела удивленной.
— Мне казалось, глубокие психологические мотивации всегда были твоим коньком, Джервейс.
— Как ни странно, но я только что подумал о мотивах, — сказал он. — У каждого здесь нашлось бы по хорошей причине прихлопнуть сэра Тони. Ваша компания в этом отношении — находка для полиции.
— Ты, как я заметила, вычеркнул себя из списка подозреваемых.
Хайд приподнял бровь.
— Я? У меня нет мотива. Мне весьма симпатичен старый чудак. Довольно милый, глуповатый, нечто вроде старого дядюшки. Мой собственный родитель был... впрочем, это не относится к делу. В общем, у любого из вас мог быть мотив. Только у меня нет причин желать его смерти.
— Но это делает тебя главным подозреваемым, не так ли?
— Действительно. Если когда-нибудь я совершу убийство — это будет убийство без мотива. И потому оно сойдет мне с рук.
— Идеальное преступление? Но зачем это тебе?
Он вставил сигарету в мундштук из слоновой кости.
— Из-за денег. Например, ты платишь мне, и я делаю это для тебя. Знаешь, мы, художники, готовы почти на все ради щедрого покровителя.
Она посмотрела ему в глаза.
— Я начинаю думать, что ты не шутишь.
Он рассмеялся, отводя взгляд, и попытался остроумно вывернуться:
— Если говорить серьезно, моя дорогая, это то преступление, которое я никогда не совершу.
За их спинами майор сделал пометку в своей записной книжке.
Мисс Фараон закончила подписывать конверты.
