Арн склоняется ниже, хочет осмотреть павшего монстра.
Мой кот вскидывается и, покачнувшись, всё же удерживает равновесие. А потом прыгает перед монстром и, припадая на переднюю лапу, загораживает грязную тушу собой.
Прижимает уши к холке, разевает клыкастую пасть и низко, угрожающе рычит.
На секунду я пугаюсь, что проклятая тварь заразила и его бешенством.
Арн удивляется тоже. Отступает на шаг.
— Что не так с твоим зверем? Неужели тоже болен?
Пожимает плечами и уходит в сторону. Отправляется к воротам и прочно запирает их.
Мой кот немедленно успокаивается и смотрит мне в глаза своим удивительно умным, проникающим прямо в душу серебряным взглядом.
Тяжело укладывается животом на землю.
До меня, наконец, доходит.
— Мой барс просит не трогать тело этого монстра! Наверное, там что-то не то. Я… мне кажется, нам с ним надо пойти, посоветоваться.
Я изо всех сил стараюсь намекнуть Зору, что он должен немедленно, прямо сейчас пойти со мной и обернуться обратно человеком! Я же помню, что только в человеческом облике он способен исцелять свои раны. Я пугаюсь, что каждый миг промедления может слишком дорого стоить. Потому что мой растерянный взгляд замечает всё новые и новые раны на могучем теле.
Всё тяжелей становится дыхание зверя.
А серебристый взгляд всё больше мутнеет.
Меня начинает накрывать паникой.
Брат смотрит на меня с подозрением:
— С каких это пор ты научилась понимать язык животных?
Я спохватываюсь, что чуть не проговорилась, что Зор — человек.
— С тех самых, как у меня появился мой Барсик!
Арн кивает, глядя внимательно на него:
— Хорошо, тогда не буду трогать эту падаль. Положусь на чутьё твоего кота.
А мой кот поднимается, шатаясь. И подволакивая переднюю лапу, тащится в ближайший сарай. Я поскорее за ним. Распахиваю перед ним дверь. Он заваливается туда.
Оборачивается человеком, тяжело падает в сено. Весь исцарапанный, в багровых подтёках и грязной земле. Зажимая рану в боку, из которой сочится тёмная кровь…
Господи.
— Ив… иди… к брату… передай… чтоб никто не трогал… у него клыки и когти были… ядом смазаны.
Меня словно оглушает. Совершенно перестаю соображать.
Это уже не паника. Это смертельный, леденящий ужас.
Вздрагиваю всем телом, когда в дверь громко стучит мой брат.
— Эй! Как там кошак твой? Помощь нужна?..
И пытается открыть.
Обнажённый Зортаг, лёжа на боку, зажимает рану, а меж пальцев сочится вязкая тёмная жидкость. Тяжело и хрипло дышит и не делает даже попытки пошевелиться.
Я кидаюсь к двери в сарай и всем телом подпираю дощатую, с крупными щелями створку.
— Не заходи!!! Уйди отсюда! Иди срочно карауль барса дохлого, чтоб никто не приближался к нему и не трогал!
— Как знаешь. Позови, если что.
Арн уходит.
Я кидаюсь к Зору и падаю рядом на колени. Когда пытаюсь коснуться его тела, он дёргает плечом и не позволяет. Я отдёргиваю руку.
— Не… реви… глупышка… я же… маг. Забыла?.. Я… вылечусь.
Но проходит секунда за секундой, а я не вижу, чтобы что-то происходило. И бросить его, чтобы бежать за какими-то снадобьями, тоже боюсь.
— Та-ак… Ив. А теперь слушай меня… внимательно.
Он дышит так хрипло, что моё сердце как будто сжимает всё туже и туже ледяная рука.
У него не выходит. Лечение не получается!
— У вас тут случайно нету… кошачьей фиалки?
В первую секунду настолько удивляюсь, что не сразу понимаю, о чём он. А потом до меня доходит.
Кошачья фиалка. Редкий такой цветок. Растет только на самых крутых горных вершинах, где бродят одни горные барсы и снежные козлы. Слышала, что дикие коты ищут этот цветок и съедают, если ранятся в брачных схватках.
Расти может только в снегу, на горном склоне, слишком сильно любит холод. Абсолютно не приживается в тёплой местности, я несколько раз пыталась в огород пересадить, и всё без толку.
— Сейчас… погоди минуту! — шепчу онемевшими, непослушными губами и больно задевая косяк плечом, стремглав выношусь из сарая.
Бросаюсь к брату, который уже притащил откуда-то лопату и копает зачем-то яму.
— Арн… Арн… — голос не слушается, срывается. Брат оборачивается и смотрит вопросительно на меня. — У тебя не завалялось где-нибудь… кошачьей фиалки засушенной?
Свежесорванная, она не хранится дольше пары часов. Слишком нежные стебли и лепестки. Безумно сложно успеть донести ее, не потеряв свойств, до места, где можно уже высушить при нужной температуре.
Жду ответа в отчаянной надежде. А он… молчит. Только смотрит на меня сочувственно. И это его сочувствие разрывает мне сердце.
— Всё настолько плохо?
Я понимаю по глазам, что цветка у него нет.
— Закончилась, Ив. Как раз собирался в горы, пополнить запасы для своих котов, но… Мэй. И я не успел. Прости.
Это его «прости» эхом отзывается у меня в ушах, когда на негнущихся ногах иду обратно.
