Я повернулся к марионетке, чтобы окончательно развязать узел.
– Не ты, – остановил меня архиепископ Уолек.
– Простите?
– Не ты. Она должна снять их с каминной доски и бросить в пламя. Или я действительно позвоню в полицию.
– Я вам не позволю.
– Неужели? Это вряд ли. Я хорошо разбираюсь в людях, в масках они или нет, и ты скорее ягненок, чем лев.
– Я это сделаю, – вмешалась Гвинет. – Не побоюсь этого сделать.
– Он меня не остановит, – настаивал я.
– Я не знаю, что он может сделать. Я сожгу их сама.
Мне показалось, что глаза марионетки повернулись, чтобы взглянуть на меня. Но когда я посмотрел на нее, она по-прежнему не отрывала глаз от себе подобной на другом конце каминной доски.
Руки Гвинет тряслись, так что она не без труда развязала узел на шнурке, который удерживал марионетку на металлической пластинке. Когда же она освободила марионетку, взяла за руки и сняла с каминной доски, на лице девушки читался ужас, который заразил и меня.
– Она не кусается, – успокоил ее архиепископ.
Когда Гвинет отступила на шаг и начала наклоняться, чтобы бросить марионетку в огонь, она вскрикнула, будто укололась, выронила куклу на каменную плиту перед камином и отступила еще на шаг.
– Что не так? – спросил я.
– Она дернулась.
– Я не видел.
Гвинет потерла ладонь левой руки о тыльную сторону правой, ладонь правой – о тыльную сторону левой, словно почувствовала, что ложные татуировки-ящерицы сморщились на коже и их необходимо расправить.
– Я держала ее за верхние части руки. Почувствовала… как напряглись мышцы.
– Но она из дерева. – В голосе архиепископа звучали веселые нотки. – У нее нет мышц.
Марионетка лежала на спине, одна рука рядом с боком, вторая – на груди, согнув одну ногу. Цилиндр откатился в сторону, открыв аккуратно вырезанные по дереву и покрашенные волосы. Нижняя челюсть, закрепленная на шарнирах, отвисла. Квадратные заостренные зубы напоминали зубья капкана.
Гвинет осторожно протянула правую ногу, чтобы пнуть марионетку и забросить в огонь.
– Нет, нет, так нельзя, – остановил ее архиепископ.
– Нет таких правил.
– Правила устанавливаю я. – Он поднял мобильник, который уже достал из кармана брюк. – Девятьсот одиннадцать я набрал. Осталось только нажать на клавишу вызова. Только руками, девочка.
С желанием лишь убедить Уолека я шагнул к нему.
– Аддисон, нет, – остановила меня Гвинет. – Твои глаза.
– А что с твоими глазами? – спросил архиепископ, когда я наклонил голову и отступил.
Гвинет достала из кармана перчатки.
– Голыми руками, – настаивал архиепископ.
В ответ на презрительный взгляд, который она бросила на него, только помахал мобильником.
Гвинет убрала перчатки, колебалась, колебалась, колебалась, внезапно наклонилась и схватила ненавистную марионетку, подняла с плиты. На мгновение вроде бы безрезультатно пыталась освободиться от нее – и мне показалось, что марионетка вцепилась в ее большой палец, но, возможно, сработало мое богатое воображение, – а потом бросила ее в огонь, и языки газового пламени тут же подожгли одежду марионетки.
Возможно, причина заключалась в насыщенности маслами древесины тиса, но создалось впечатление, что марионетка корчилась в агонии, дергалась, извивалась, хваталась за керамические поленья, чтобы оттолкнуться от них, выпрыгнуть из камина и поджечь собой и нас, и всю комнату.
Стук деревянных каблуков по мрамору вырвал меня из транса, и я сумел оторвать взгляд от корчившейся марионетки, посмотрел на вторую, все еще сидевшую на каминной доске. Хотя я точно знал, откуда донесся стук, страшилище сидело неподвижно, вытянув перед собой ноги, держа руки на коленях, как, собственно, и раньше. Каминная доска находилась высоко и, если бы не мой рост, я бы и не заметил несколько отколовшихся кусочков черной краски, которую нанесли на туфли марионетки, чтобы они выглядели лакированной кожей.
В камине марионетка все еще лежала на керамических поленьях, и щупальца зловонного черного дыма спиралями поднимались от обгорающих и уменьшающихся в размерах головы, туловища, конечностей. То ли их утягивало в дымоход воздухом, то ли они уползали сами, чтобы улететь в ночь и буран.
Когда я посмотрел на Гвинет, она сжимала большой палец правой руки левой, а когда убрала руку, заблестела кровь, сочащаяся из разреза на подушечке пальца.
– Рану нужно перевязать. – Я повернулся к архиепископу.
– Нет, Аддисон, я в порядке. Это царапина.
Более не обращая внимания на Уолека и его мобильник, я подошел к оставшейся марионетке, развязал шнурок, которым ее привязали к металлической платине, и снял марионетку с каминной доски.
