Невинность полностью

Когда эта трагедия произошла и тело отца обрело покой на дне реки, я написал записку, в полном соответствии с указаниями отца, и однажды ночью отнес ее на продовольственный склад: «Отец умер. С телом я поступил согласно его инструкциям. Он хотел, чтобы я передал Вам, как сильно он любил Вас за Вашу терпимость и как высоко ценил Ваше великодушие. Я знаю, Вы говорили ему, что ключ станет моим после его ухода, но он все равно хотел, чтобы Вы подтвердили, что я могу оставить ключ у себя. Я никогда не возьму больше, чем мне нужно, на продуктовом складе или в магазине подержанных вещей, и меня никогда не застанут в помещении, я никогда никого не испугаю своим видом, потому что мне меньше всего хочется причинить боль или навлечь позор как на сам склад, так и на его сотрудников. Мне ужасно недостает отца, и я не думаю, что в этом что-то изменится, но у меня все будет хорошо. Он хотел, чтобы я заверил Вас: у меня все будет хорошо».

Поскольку отец говорил мне, что у Нашего Друга есть чувство юмора, и я знал, что он поймет значение моих последних слов, я подписался так – «Сын Оно».

Отец велел мне запечатать записку в конверт и оставить ее в центральном ящике стола в меньшем из двух кабинетов продовольственного склада. По договоренности с нашим благодетелем, ответ на любое послание поступал в следующую ночь. И, вернувшись, я нашел в центральном ящике запечатанный конверт, отличный от оставленного мною, а в нем ответ: «Дорогой мальчик, я очень огорчен твоим известием. Я всегда молился о твоем отце и стану молиться и дальше – и о тебе, – пока я жив. Конечно, ты можешь оставить себе ключ. Мне бы хотелось сделать для тебя больше и помочь в чем-то еще, но я слаб и так боюсь. Я ежедневно обвиняю себя в трусости и недостаточном милосердии. Как твой отец, возможно, говорил тебе, задолго до встреч с ним у меня случались приступы депрессии, хотя всякий раз я приходил в норму. Но каждое общение с ним ввергало меня в глубочайшую депрессию, на грани отчаяния, и, несмотря на его добрейшее сердце и мягкий характер, его лицо появляется в моих снах, и я просыпаюсь перепуганным ребенком. Это мой недостаток и, разумеется, не его вина. Если тебе что-то понадобится, без колебаний обращайся ко мне. Всякий раз, когда я могу помочь, я получаю шанс облегчить душу. Да благословит тебя Бог».

Я знал, что отец будет гордиться мною, если я всегда буду помнить об уязвимости Нашего Друга к депрессии и постараюсь обходиться своими силами, а потому в последующие шесть лет я не обращался к нему ни с какими просьбами. Но каждые два месяца оставлял ему записку, чтобы он знал, что я жив и все у меня в порядке.

В ту ночь, когда Гвинет сошлась лицом к лицу с Райаном Телфордом, чтобы спасти безымянную девочку, я встретил Нашего Друга, который в конце концов не оказался для меня незнакомцем. По прошествии всех этих лет я по-прежнему думаю о нем с огромной теплотой, и порою мне хочется послать ему записку, чтобы дать знать, что все у меня хорошо, но он давно умер.

Чтобы не видеть спускающихся с неба чистяков, я не открывал глаз, пока Гвинет не остановила внедорожник и не заглушила двигатель. Открыв, обнаружил, что мы в проулке, перед гаражом, у закрытых поднимающихся ворот.

– Где мы? Что теперь? – спросил я.

– Увидишь. Мы пробудем здесь недолго, но оставлять девочку в машине нельзя. И потом, она приходит в себя.

– Приходит?

– Придет.