Несмотря на встреченные здесь чудеса, трепет в душе Эрин с каждым шагом возрастал, глаза высматривали ловушки. Какую игру затеял здесь Распутин? Испытание не может быть настолько примитивным, как отыскание пути в лабиринте.
Она даже осмотрела некоторые из граффити, вырезанные во льду туристами — скорее всего, подростками, — по большей части сердечки с инициалами. Но не нашла в них ничего угрожающего, равно как и указаний на намерения русского монаха.
Эрин обогнула еще один угол в полной уверенности, что находится уже где-то недалеко от центра лабиринта, — и тут увидела это.
В одном из ледяных окон, отполированном до прозрачности стекла, был вморожен предмет. Эрин подняла фонарик повыше, не веря собственным глазам. В окне, прекрасно сохраненное льдом, зависло грязное лоскутное одеяльце цвета слоновой кости с недостающим лоскутом в нижнем левом углу.
Ужаснувшись, Эрин остановилась и воззрилась на одеяльце.
— Что это? — спросил Джордан, направляя сюда и свой свет.
Откуда Распутин мог об этом узнать? Как он его нашел?
— Эрин? — поторопил ее Джордан. — Вид у тебя такой, будто ты только что увидела призрака. Ты в порядке?
Стащив перчатку, Эрин прижала голую ладонь ко льду, растопив ее теплом поверхность и вспоминая, как видела это одеяло в последний раз.
Кончик пальца Эрин скользил по муслину цвета слоновой кости. Узор на его поверхности образовывали смыкающиеся квадраты из темно-салатовой ткани. Ее мать называла этот узор ирландской цепочкой.
Эрин вспомнила, как помогала матери шить его.
Когда дневные труды были позади, они с матерью резали ткань на квадраты и пришивали их при свете свечей. Мать управлялась с иглой уже далеко не так ловко, как раньше, а под конец зачастую слишком уставала, чтобы трудиться над одеяльцем. Так что Эрин приняла ответственность за эту задачу на себя, пришивая квадрат за квадратом, и ее юные пальцы с каждым разом действовали все проворнее.
Закончила она его как раз к рождению сестренки Эммы.
Теперь Эмма, двух дней от роду, лежала поверх этого самого одеяльца. Эмма всю свою жизнь была завернута в него. Она родилась слабенькой и горячечной, но отец запретил вызвать к ней врача. Он решил, что жить Эмме или умереть, решит лишь воля Божья.
Эмма умерла.
На глазах у Эрин, бессильной что-либо сделать, румянец покинул крохотное личико и ручонки Эммы, кожа ее стала бледнее одеяльца цвета слоновой кости под ней. Так быть не должно. Неправильность случившегося потрясла Эрин, подсказав, что она больше не сможет мириться со словами отца и молчанием матери.
Она просто должна послушаться собственного сердца, а значит — уйти.
Искоса оглянувшись — не видит ли кто, — Эрин вытащила из кармашка платья ножницы. Металл лязгнул, отрезая лоскут из угла драгоценного одеяльца. Сложив квадратик, она спрятала его в карман, а потом укутала сестренку в одеяльце в самый последний раз, завернув недостающий уголок внутрь, чтобы никто и никогда не узнал о том, что она сделала.
Тело ее сестры было завернуто в одеяльце, когда отец закопал ее крохотный трупик.
Сквозь лед Эрин различила зеленый узор ирландской цепочки, потемневший от плесени и возраста. И провела кончиками пальцев по льду. Она-то думала, что больше не увидит это одеяльце никогда.
Содрогнувшись от ужаса, Эрин поняла, что это означает.
