— Не понимаю одного, — с досадой возразил Прукстер. — Нагорная проповедь была произнесена две тысячи лет назад. Почему же священнослужители всегда благословляли наше оружие? Мой отец был религиозным человеком и построил на свои средства храм святой Бернадетты, где вы проповедуете, отец Фредерик. Мы были всегда друзьями. Что же случилось? Почему теперь вы путаетесь в наши дела?
— В ваши дела? — иронически переспросил священник. — Потому, очевидно, что простые люди перестали считать это только вашими делами. Когда речь идет о том, что будут уничтожать их детей, их жизнь, их дома, — они думают, что это также немного и их дела. К стыду нашему, это простые люди заставили нас, священнослужителей, — увы, далеко еще не всех — открыть наши духовные очи. Да, вы правы, еще две тысячи лет назад тот, чье имя мы, христиане, носим, принес в мир благостное слово мира. Теперь пришли сроки; вы сами выковали то оружие, которое разбило молчание двадцати веков. И вы же спрашиваете: что случилось?
— Опасные речи… да, да, опасные… подрывные… коммунистические… — сердито сказал судья Сайдахи. — Карается по статье… по статье…
— Не поможет, господин судья, — возразил священник. — Господин лейтенант назвал крысами тех, кого Христос нарек сынами божьими. Но не поможет, если даже по рецепту господина лейтенанта с них будут сдирать шкуру…
Лейтенант побагровел. Лицо его, украшенное многочисленными угрями, стало пятнистым.
— И буду драть! — злобно воскликнул он и вскочил из-за стола. Прукстер шагнул к лейтенанту, который, казалось, готов был привести свою угрозу в исполнение. В воздухе запахло скандалом.
— Вы, господа, не желаете иметь дела с коммунистами, потому что они безбожники, — сказал священник. — Неужели вы считаете христианином эту заблудшую овцу? — он сделал жест в сторону лейтенанта, который было рванулся к противнику, но был удержан Прукстером и Айкоблом.
— Господа, господа, ради бога, успокойтесь! — говорил Прукстер. — Мы не на политическом диспуте. Пощадите дам!
— Прошу прощения, господа, — священник встал. — Меня зовут пастырские обязанности… Я обещал провести ночь у церковного сторожа… Старик при смерти…
Он поклонился и не спеша удалился.
Лейтенант сделал попытку вырваться из державших его рук, впрочем, не очень энергичную, и, отдуваясь, опустился на стул. Вскоре он увлекся бутылками и госпожой Тинтерл: хозяин просил ее успокоить отважного воина.
— Господа, и откуда на нас эта напасть? — воскликнул Крок, когда порядок восстановился. — Священник с коммунистами! Когда это было?!
— В самом деле, Оскар, ты слишком добр! — сделанной томностью протянула Элеонора Прукстер. — Разве можно терпеть этого коммуниста в рясе — и где? — у нас, на военном заводе!
— Сейчас каждый лезет в политику, — сказал редактор Милбэнксон. — Все стали государственными деятелями. Ученые рассуждают о политике, священники рассуждают о политике…
— Да что там! — перебил редактор Пэрч. — Маленькие дети рассуждают о политике. Недавно в Томбире эти сторонники мира устроили демонстрацию. Вперед пустили ребятишек с плакатами: "Мы не хотим быть убитыми атомной бомбой". Даже дети считают своим долгом иметь политические взгляды!..
— Вот именно! — подхватила снова госпожа Прукстер. — Раньше было проще: каждый делал то, к чему приставлен. И правильно: раз ты священник — молись, ученый — изобретай… Ведь вот Оскар: раньше завод производил прожекторы, а теперь понадобились эти "лучи Ундрича" — и что же, разве Оскар рассуждает о политике? Нет, он молча делает что требуется…
— Ах, госпожа Прукстер, — восторженно воскликнул редактор Пэрч, — поражаюсь я вашей способности так просто и ясно излагать самые важные вопросы…
— Хорошо, если бы этой способностью обладали ваши газетные работники, — мрачно заметил Прукстер.
— Мы делаем, что можем, — скромно сказал Пэрч.
— Что можете!.. Мало вы можете… Священник открыто проповедует мир, а вы терпите…
— Но он же отъявленный коммунист!..
— Э, бросьте, Пэрч! Вы не хуже меня знаете, что он такой же коммунист, как вы турецкий султан. Давайте же, черт возьми, хоть себе будем говорить правду. Себя-то зачем обманывать?
— Да, да, правду… Иногда хорошо… Правду… Себя обманывать… вот именно… хорошо… — вставил судья Сайдахи.
— Постойте, не мешайте, господин судья, — отмахнулся Прукстер. — Ведь что мы можем противопоставить этому проклятому воззванию? Только уверения, что оно коммунистическое. Но если его начинают подписывать такие люди, как этот Фредерик… Рушится единственный аргумент… Элеонора права: каждый должен делать то, к чему приставлен. Но у нас так: и священник, и ученые, и дети делают политику, а вот господа журналисты, которые именно и приставлены к этому делу, ворон ловят. — Прукстер обратился явно к обоим редакторам. — Да-с, господа, дети своими плакатами делают больше, чем вы своими газетами. Поучитесь у детей!
