Журналисты пришли в восторг. Неизвестно, где правда, да и не так уж это важно — важно то, что Ундрич чертовски ловкий человек!
— Теперь, господа, представьте себе, что происходит дальше. Дауллоби сгорел, и притом как раз от той самой "сигары", о которой он сам написал накануне своей смерти. Не правда ли, как убедительно? Но ведь фактически о "сигаре" написали другие и не накануне, а после смерти майора. Но вот беда: сгорел и самолет. Значит, Чьюзам нужна вторая "сигара", второй свидетель, и они начинают шантажировать Трейбла. Результат известен.
Журналисты не выдержали: зал грохотал от аплодисментов. Наклонившись к уху своего соседа, господина Дайнса, редактора "Рекорда сенсаций", господин Керри доверительно заметил:
— Черт его знает, изобретатель он или просто деловой человек, сумевший использовать конъюнктуру… Но журналист из него получился бы… а! — И господин Керри, сложив щепоткой пальцы, выразительно поцеловал их кончики.
Нам кажется, что если мы скрываем свои поступки, то они скрыты и от глаз людских и тем самым перестают существовать, — но это неверно. Они… вопреки всем нашим уловкам рано или поздно выступают наружу во всей своей силе.
Весь тот энтузиазм, который вызвал у журналистов Ундрич своим ловким докладом, они вложили в описание необычайной ночной пресс-конференции. Целые газетные полосы разоблачали неблаговидные действия Чьюза-старшего и Чьюза-младшего, пытавшихся подкупить механика Трейбла. Как человек опытный, Ундрич не ограничился газетами: он закупил достаточно времени у трех мощных радиовещательных корпораций и представил в их распоряжение записи магнитофона — весь день, перемежаясь с рекламами о подтяжках, зубной пасте, жевательной резине и многих других полезных вещах, звучали в эфире голос Эрнеста Чьюза и голос стойкого добродетельного механика, с негодованием отвергающего недостойное предложение. На голову публики свалилась новая сенсация, и снова приходилось гадать, где же во всей этой неразберихе правда…
Выступивший в газете "Рабочий" с заявлением профессор Эрнест Чьюз-младший указывал, что запись магнитофона подтасована самым бесцеремонным образом: из нее выброшены все те его слова, из которых явствует, что механику Трейблу вовсе ничего не подсказывали, как он это изобразил. Зато по окончании беседы Трейбл добавил в магнитофон новые фразы, которых в беседе он, Трейбл, не говорил. Они оставляют впечатление, будто от механика требовали заявления о том, что он клал в самолет зажигательный капсюль. Ни о капсюле, ни о разоблачении со стороны Дауллоби не было и речи. Надо быть наивным человеком, чтобы верить записи, из которой можно свободно выбросить и к которой можно добавить целые куски. Затем Эрнест Чьюз объяснял, почему в беседе упоминались тридцать тысяч.
Профессор Эдвард Чьюз был чрезвычайно огорчен. Невозможно доказать, что о деньгах первым заговорил Трейбл, что он сам просил. Но если бы и удалось это доказать, тридцать тысяч набрасывали зловещую тень на все дело. Ундрич ловко нашел уязвимое место и больно ударил по нему…
Профессор Эдвард Чьюз поместил в "Рабочем" несколько строк, в которых заявлял, что бесполезно спорить с таким прожженным интриганом, как Ундрич. Вопрос может быть решен только научной экспертизой. Он, Чьюз, не требует для себя участия в экспертизе, пусть комиссию возглавляет хотя бы профессор Уайтхэч. Вряд ли можно заподозрить Уайтхэча в коммунизме, радикализме и прочих смертных грехах, готовность же его предоставить науку в полное распоряжение военщины широко известна, и все-таки у него есть то, что отсутствует у господина Ундрича: элементарная личная честность ученого.
Так обстояло дело в четверг. Утром же в пятницу в это взволнованное море свалилась еще новость. Газета "Голос людей", орган партии "левых демократов" (в сокращении — "люди"), вышла с аншлагом на первой странице:
"Последнее письмо майора Дауллоби. Новое разоблачение!" "Милый друг Юджи! — начиналось это письмо (сфотографированное газетой и воспроизводившее уже известный публике почерк Дауллоби). — Посылаю тебе пригласительный билет на воскресное испытание. Мне очень хочется, чтобы ты присутствовал на аэродроме (слово "очень" было дважды подчеркнуто). Ты, конечно, понимаешь, что это значит: наш последний разговор забыть нельзя. Я вполне уверен в успехе, но… чем черт не шутит! Во всяком случае, я уверен в одном: что бы ни произошло, ты, Юджи, сумеешь прислушаться к голосу своей совести. Жму руку. Твой Джордж Дауллоби".
