Бернард Дакнайр не знал и не хотел знать истории ордена, и потому ему было ничего не известно о том, что основатели его хотели и в название ордена и в его ритуал перенести мистические черты когда-то знаменитых «вольных каменщиков»: орден также делился на ложи, во главе их стояли мастера, а во главе всего ордена - великий магистр. Поэтому Бернарда Дакнайра несколько удивил церемониал посвящения его в «братья»: белые балахоны с изображением человеческого черепа за тюремной решеткой (эмблема ордена), бессмысленно-таинственные восклицания и преподнесенная ему крупнокалиберная пуля, над которой он должен был поклясться, что он «примет ее в сердце», если изменит ордену.
Нет, Бернард Дакнайр и не думал изменять ордену. Он так проникся его духом, что за каких-нибудь три года сделал блистательную карьеру, превратившись из рядового «брата» в главного мастера медианской ложи. Разве можно было сомневаться в том, что он достигнет звания великого магистра ордена?!
Таков был господин Бернард Дакнайр. Понятно, что такой человек с полуслова понял господина Прукстера.
- Можете не сомневаться, господин Прукстер, - твердо сказал он. - Все будет сделано.
В эти слова Дакнайр вложил больше содержания, чем мог даже представить себе Прукстер. Дакнайр почувствовал, что наступает тот момент, который достойно увенчает его замечательную биографию. Провинциальная Медиана становится знаменитостью - значит, пора сделать ее трамплином для прыжка в столицу. Как это произойдет, Дакнайр еще не знал, но знал одно: приходит время сделать настоящую карьеру, и, черт возьми, он, Бен Дакнайр, ее сделает!
Волнуемый этими возвышенными чувствами, Бернард Дакнайр отправился в контору, где после двухчасовых литературных мучений создал изумительный исторический документ - он знал, что вступает в тот период своей биографии, когда каждое его слово и движение будут историческими. Документ, перепечатанный машинисткой, был собственноручно приклеен им на ворота завода, рядом с объявлением Прукстера и телеграммой Пумферца. Сделав это, Дакнайр немного отступил, полюбовался своим творением и снова с удовольствием прочел:
«Великий главный мастер и высокопоставленный правитель щедрого и всеограждающего ордена «Тюремщиков вредных мыслей» объявляет всем забастовщикам, коммунистам и прочим сторонникам мира, что орден принял под свое покровительство и охрану завод. Великий мастер заявляет о своем намерении мобилизовать все силы своего ордена, чтобы уничтожить забастовщиков, коммунистов, радикалов, сторонников мира и прочие подрывные элементы, которые стремятся разрушить деловую жизнь страны, подорвать военную мощь государства, отменить религию, разорвать семейные узы и ликвидировать великанские институты.
Дрожите! Ваши минуты сочтены!
Главный мастер и высокопоставленный правитель ордена «Вольных тюремщиков» Бернард Дакнайр, доктор практической экономии».
- Как объясните вы бедствия, обрушивающиеся на человеческий род? Зачем бывает чума, голод, наводнения, землетрясения?
- Нужно же, чтобы время от времени бог напоминал нам о себе, - отвечал аббат… с небесной улыбкой!
Господин Прукстер считал, что деловой человек обязан сохранять присутствие духа в самых неблагоприятных обстоятельствах. И уж во всяком случае никому не давать повода заподозрить делового человека в том, что он испугался. А потому он и решил именины своей супруги, так несчастливо совпавшие с забастовкой, провести, ни в чем не отступая от традиций. Накануне он лично заехал в ювелирный магазин, где и был встречен любезными поклонами самого хозяина Бабинэ, нестарящегося француза с очень пышными и очень черными усами (он употреблял краску высшего качества).
- Мне бы что-нибудь такое… - неопределенно сказал господин Прукстер, покрутив в воздухе пальцами. - Жена именинница… Надо бы ей… - Тут Прукстер поднес руку к шее - жест, который в другом месте мог быть истолкован совсем иначе. Но ювелир ошибиться не мог и разложил футляры. Господин Прукстер выбрал ожерелье, и господин Бабинэ очень похвалил тонкий вкус покупателя.
- Чувствуется художник! - сказал он восторженно, и хотя господин Прукстер не только никогда не подозревал в себе никаких художественных задатков, но почел бы для делового человека ребяческой забавой иметь их, похвала француза польстила ему.
- Мне бы еще что-нибудь… - сказал он. - Так, браслетик…
