- Господа, вы не священнослужители, не буду докучать вам исповедью, а все-таки… Может быть, у вас тоже такое представление о военных? - гость ткнул пальцем в раскрытый газетный лист. - Есть, конечно, есть такие… Кто знает, может, и большинство… Да не все же! Нет, не все!.. Поверьте, рекорды ставил и за самолетами нацистов гонялся не из-за лихачества. И даже не из-за денег. Позвольте же немного быть и патриотом! Да, позвольте! - Дауллоби решительно ударил ладонью по ручке кресла и вопросительно уставился на обоих ученых, как будто бы это именно они не позволяли ему быть патриотом. - Сорок нацистских самолетов - не правда ли, недурной счет? Неужели сбил за деньги? А вот теперь, когда говорят: против нас готовится Коммунистическая держава - ну что ж, сказал я себе, умели мы летать тогда, сумеем и теперь… Да, сумеем, но только чтобы честно… Уж если идешь за родину, кладешь за нее голову, то хочешь честности: за родину умирать, так за родину, а не за что-нибудь другое. - Дауллоби вдруг явно смутился и поспешно добавил: - Вы простите громкие слова. Ну, да знаете: когда двое несутся друг другу навстречу быстрее звука, то тут умереть - дело обыкновенное… А вот, позвольте, честности-то - и не видно. Кричали, кричали: нападают, на нас нападают, завтра, сегодня, сейчас нападут!.. А они не нападают. А теперь у нас кричат уже другое: нечего ждать, самим надо нападать! Но позвольте, почему же это? А потому, что они коммунисты. Ну и что же? Признаюсь, в политике я не специалист, но людей разбираю. Да и будьте спокойны, война - дело такое, человека наружу выворачивает, не спрячешься. А коммунистов я довольно на войне повидал: парни крепкие, честные, дай бог каждому таких союзников! С одним побратался. Если бы он вовремя не прострочил из пулемета нациста, удобрять бы мне землю за океаном. Вот это самое - стоять друг за друга - они умеют, здорово умеют, по честному, по-военному… Нет, пусть мне сначала докажут, что эти парни хотят напасть на меня… А вот получил я недавно письмо от приятеля. За океаном он, в оккупационных войсках… Пишет, что старого знакомца генерала фон Брюгге наши же власти из тюрьмы выпустили. Не знаете генерала фон Брюгге? И отлично, что не знаете. Подлец. Он наших парашютистов приказал в плен не брать, а расстреливать в воздухе и на земле. В лагере расстреляли двадцать наших летчиков. По его приказу. Я мечтал: вот бы генерала Брюгге к земле пустить. Да разве его достанешь: он летал только в своем кресле по своему кабинету. Ну, а теперь совсем не достанешь: наш друг!..
Дауллоби замолчал. Через мгновение он очнулся.
- Простите, я, кажется, расчувствовался, - сказал он почти виновато… - Но я хотел бы, чтобы поняли, почему я пришел к вам. А то, пожалуй, не поверите… - Он снова немного помолчал. - Повторяю, в политике я не ас, нет, совсем не ас. Социалисты, коммунисты, сторонники мира - для меня это дело, темноватое. А все-таки понимаю: для войны нужна причина настоящая, основательная. Воевать потому, что они там, за океаном, хотят жить по-своему, - нет, это увольте! И вот я решил обратиться к человеку, в искренность и честность которого я верю. Да что там я! Все верят. Враги - и те верят! Это вы, профессор Чьюз. - Дауллоби, видимо, опять смутился, но преодолел свое смущение. - Позвольте сказать прямо, по-военному. Вы могли заработать миллионы на своем изобретении, а вы согласились отдать его бесплатно, лишь бы оно послужило людям. Вы отказались от миллионов, когда его хотели сделать орудием войны. Вот человек, сказал я, которому можно верить и все рассказать…
- Да что рассказать? - спросил Эдвард Чьюз.
- Ну конечно, не то, что я рассказал. Ради этого не стал бы вас беспокоить. Дело поважнее. Сейчас убедитесь. Разрешите? - Он вынул сигарету, зажег, сделал несколько жадных затяжек.
- Так вот, - продолжал он после непродолжительной паузы. - Месяца два назад вызвал меня к себе военный министр. Генерал Реминдол. Вызвал и сообщил, что мне, как прославленному летчику страны (так он сказал, я только повторяю), доверяется чрезвычайно ответственное дело: испытание изобретения Ундрича. Он объяснил мою роль. Не буду повторять, вы знаете, как происходило в Медиане. Ну что ж, наше дело военное: начальство приказывает - выполняй. Министр спрашивает: «А не боитесь?» - «Господин генерал, говорю, я был на войне». - «Еще бы не знать! Да и тут есть опасность. Самолет загорится, а вдруг обломки вас заденут при спуске на парашюте…» - «Постараюсь, чтобы не случилось», - говорю. «Да, конечно, но все-таки риск. Мы хотели бы достойно вознаградить. Пятнадцать тысяч вас удовлетворят?» Пятнадцать за один пустяковый полет? Ей-богу, я не верил: ослышался я, он ли оговорился? «Да, пятнадцать, - повторяет. - Государство умеет достойно ценить отвагу». Так вот мы и договорились.
Дауллоби снова помолчал и снова несколько раз жадно втянул дым сигареты. Видимо, он был взволнован. Отец и сын молча слушали. Ясно было, что рассказ приближается к тому главному, ради чего Дауллоби и приехал.
