Она улыбалась. Спокойно и отрешенно, будто часть ее уже пела соло перед утихшим от зависти хором ангелов. Со стоном протянула мне оружие, липкое от крови.
– Ты очень крутой. Спасибо тебе… За то, что я жила. Ты плачешь?
Только сейчас я ощутил на своих щеках горячие потоки. Что тебя так удивляет, Мотылек, стремившийся к свету и сгоревший счастливым? Это я должен был принять твою пулю, и принял бы, если бы не упал. Это я решил взять тебя с собой в никуда. Это я сейчас ничего не могу исправить, только рассказываю про остров, потому что все еще верю. Может, действительно лучше уйти?
– О нас напишут все газеты. Как про Бонни и Клайда. Представляешь? Только… Сделаешь это сам? Мне не будет страшно.
Мне будет! Ты жить должна и петь! Я бы взвыл от жуткой, доселе не знакомой душевной боли, да только нас бы услышали раньше времени. Что-то рвало меня внутри когтями, на мелкие клочки, подбираясь к сердцу.
– …Бросьте оружие вниз и выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно! – Надрывался внизу переговорщик. Откуда-то донесся лай овчарки. А ведь мы так и не завели собаку.
– У нас мало времени. – Напомнила Женька, даже сейчас нетерпеливая. Я коснулся сухими губами ее лба, бледного, какого не должно быть у живых. А она улыбнулась шире. – Пора. Я, наверное, люблю тебя. – Тихо вырвалось у нее, когда ствол пистолета прижался к ее виску. – Не бойся.
Моя милая Женька закрыла глаза, а следом за ней и я, все еще держа ее за руку, все еще чувствуя, как крепко держат меня ее пальцы.
– И я тебя тоже.
Звон в ушах. Где-то поблизости слышится топот казенных ботинок. Не смотри на нее, не смотри, не смотри! Это больше не она, это тело, оболочка! Нужно встать. Посмотреть на город, безразличный в своем неведении, и поднести пистолет к своей голове. Это не будет сложно. И боли я не успею почувствовать. И жизни больше не осталось – все, что осталось – решетка, побои, подъем по расписанию, почти как в офисе. Какой же прекрасный этот город… И воздух, и колючий ветер. Ничего сложного… Раз, два… нет, еще раз. Ты трус, Сережа, но у тебя должно получиться. Раз…
***
– А где второй?
– Черт его знает, курит, наверное. Сбежал еще после рассказа про полумертвую племянницу. Профнепригоден, короче. – Мужчина в форме лениво повернулся в сторону вошедшего, не отрывая глаз от стекла комнаты для допросов.
– Специально, Васильич, курсантам самого отбитого психа подсунул, а? – Тяжелая ладонь человека в костюме опустилась на камуфлированное плечо.
– Сами захотели быть психологами, никто не заставлял. Пусть привыкают. Да и Сережа-гангстер у нас товарищ мирный.
– Который авторитета и охранника завалил, а потом подельницу свою? – Хмыкнул человек в штатском, располагаясь на соседнем стуле, будто явился в зрительный зал.
– Он самый. Ты к девчонке присмотрись, толковая. Наш Сережа ни с кем еще так не откровенничал. Как на исповеди, ей-богу.
***
– …Потом я уже узнал, что Верочка очнулась в больнице – сестра приходила ко мне в СИЗО. Я только через минут десять обрадовался – вначале пытался осмыслить. Разное думал – что все сделал зря, но в итоге понял – нет. Ничего не зря, как бы ни было больно сейчас. У меня была Женька и ее голос, и жизнь была…
– И есть. Вы живы, Сергей Витальевич. Вот, выпейте. – Девушка, совсем юная, наверное, стажер-психолог, протягивала мне стакан воды. Мне стало жаль, что я вывалил на нее все это, быстро, насколько мог, почти скороговоркой, ведь боялся – щелкнет замок металлической двери, и голос, такой же металлический, скажет: время вышло. Сначала было до ужаса стыдно, и когда ее напарник не выдержал моего рассказа, я спросил – может, хватит? Она ответила: говорите, вам это нужно. И слушала, не перебивая, глядя мне в глаза без той смеси отвращения с презрением, какая сквозила во взгляде покинувшего нас парня. А теперь вдруг сказала, что я жив.
Но ведь для всех давно мертв, хоть мое сердце еще бьется. Остановись оно – никто не станет жалеть. Сестра не приходила после суда – в ее глазах я стал чудовищем. Верочка, наверное, меня забыла, и напрасно надеяться когда-нибудь увидеться с ней. Женьки больше нет. Почему для нее все иначе? Я смотрел в глаза девушки напротив, которые Верочка назвала бы цвета земли, на которой растут каштаны, и не понимал. Не понимал.
– Должен был умереть. Там, на крыше, с которой все началось. «Навсегда вместе» – я помню эти кольца. Тогда в меня попали, вот, видишь? – Я поднял правую руку насколько мог, но она послушалась лишь наполовину, отозвавшись тупой, полузабытой болью в районе плеча. – А знаешь, что самое страшное? Я жив не из-за пули группы захвата. Не из-за того, что выронил пистолет. Я так и не смог бы выстрелить в себя.
Больше мне было нечего сказать. Щеки снова стали мокрыми – когда? Даже не заметил. Но после самого важного признания ждал я не лязга замка, а слов девушки напротив.
