Я рассмеялась. Неплохая, но недостаточно для Олимпиады фигуристка. Неплохой, но недостаточно для Элизиума человек.
– Потом папа погиб, и я бросила. Перестала приходить на тренировки. Никто не задавал вопросов. Не платишь – не тренируешься. Хотя мачеха пыталась заставить. Нам выплатили страховку, так что деньги были. Но меня тошнило при виде льда.
– Почему умер твой отец?
– Автокатастрофа. Заснул за рулем. Они с Хелен съехались за год до этого. Папа считал, что должен обеспечивать нам достойную жизнь. Колледж и машина для меня, машина для новой жены, совместный отдых, страховки, шмотки, техника, ремонт в доме. Он брал горы работы, постоянно мотался по командировкам. И вот результат.
– Мне жаль. Звучит так, будто твоя мачеха во всем виновата.
– Я так и считала. Не знаю. Может, это была его судьба. Не усни папа за рулем, погиб бы как-то иначе. А может, у него был шанс. Я уже ни в чем не уверена.
– Но ты осталась с мачехой?
– Ей передали опеку. И мое наследство. До достижения мной двадцати одного года Хелен распоряжалась папиными деньгами. Ну а теперь вообще богатая вдова в самом расцвете сил. Удобно. Хотя перед смертью я собиралась свалить. Мы с Хелен не ладили. Я всегда была против того, чтобы в нашу маленькую семью влезла какая-то женщина. А если такой ребенок, как я, против, то шансов почти нет. Только отъявленная стерва могла со мной справиться, Хелен и была такой.
– Сложно представить, чтобы отец привел женщину, – улыбнулся Дар.
То и дело поглядывая на меня поверх очков, он что-то рисовал на холсте острым кусочком угля. Мне ужасно хотелось взглянуть, но я держалась и сидела неподвижно.
– О, Хелен единственная, кто бы мог справиться с твоим братом, – фыркнула я. – Она кого хочешь доведет до нервного тика.
– Придумала, что будем рисовать на обороте твоего портрета?
– О да. В городе, где мы жили, зимой устраивали каток на замерзшем озере. Ставили палатки с глинтвейном, выпечкой, карамельными яблоками. Украшали все гирляндами и световыми фигурами. Весь город вечерами собирался там, катался на коньках. Я помню, как отец впервые меня туда привел, четырехлетнюю кроху. Папа тогда только-только потерял жену и понятия не имел, что делать с дочерью, как быть отцом-одиночкой. В тот вечер он впервые нашел в себе силы жить дальше, радовать меня, улыбаться. У нас не было денег, но он все равно купил мне стакан безалкогольного глинтвейна и булочку. А я отказалась притрагиваться к ним без него. Мы так и поделили вкусности, сидя на лавочке. Я вся вывозилась в снегу, потом заболела, а потом папа отвел меня на каток к тренеру. Закаляться и учиться кататься.
– Твой отец был хорошим человеком.
– Для меня – лучшим. Но я, увы, его разочаровала.
– Как и мы своего, – горько усмехнулся Дар.
Болтая, мы не услышали шаги в коридоре, несмотря на распахнутую дверь. Лишь когда в мастерскую вошел Дэваль, я вздрогнула и едва заставила себя сидеть спокойно. Не хватало еще дергаться в его присутствии!
Сегодня он был трезв. Но все так же холоден и мрачен.
– Дар, мне нужна карта, которую я просил сделать.
– Дэв, я занят, я рисую.
– А я спасаю задницы, и твою в том числе. Дай мне карту!
– За пятнадцать минут апокалипсис не случится. Я делаю скетч. Будь добр, помолчи и не дергай Аиду! Это важно, мать твою, Дэв!
Ого. Дар почти рыкнул на брата, что совершенно не вязалось с образом мальчика на побегушках, каким он предстал при первой встрече. Но самое странное: Дэваль послушался! Прислонился к косяку, сложил на груди руки и стал ждать.
Я бы, конечно, предпочла, чтобы наследничек свалил восвояси, потому что сидеть под его пристальным взглядом было сложно.
Хватило его ненадолго. Устав молча на нас пялиться, Дэваль прошелся туда-сюда по мастерской, поковырялся в банке с кистями, вытащил одну, задумчиво хмыкнул и полез ею в палитру, еще не успевшую высохнуть.
Поняв, что с грязной кистью наперевес Дэваль направляется ко мне, я дернулась.
– Что, боишься? – усмехнулся он.
– Тебя? У дурака в руках и кисточка – оружие, конечно, но тебя ведь братик наругает.
– Как и тебя. Думаешь, похвалит за то, что деточка забрела в чужую комнату и решила… – Он хмыкнул. – Попозировать?
Дэваль произнес это таким тоном, словно я сидела перед Даром голая, не меньше. Но в одном он был прав – Самаэль не похвалит. А кастодиометр в колледже откроет в себе новые границы измерений и провалится прямо в Аид, на голову Вельзевулу.
Поэтому я осталась на стуле смирно сидеть и не шевелиться, чтобы не мешать Дару. И старалась не обращать внимания на Дэваля, а это становилось сложнее с каждой секундой.
Сначала он провел кистью в миллиметре от щеки, вдоль шеи и по контурам ключицы. Я упрямо молчала, лишь стиснув зубы, потому что клянусь честно выращенным лимоном – как только я сорвусь, схвачу банку с краской и побегу за Дэвалем, из-за угла вывернет Самаэль и снова меня накажет. Отправит оттирать граффити со стен, наверное.
А потом его рука дрогнула. Не знаю, нарочно или от усталости, но влажная кисть коснулась кожи на плече, оставила мазок черной краски – и отстранилась.
