Отношенія Тремора и Дарана восходили къ отдаленному времени, когда одинъ вытаскивалъ другого изъ затруднительныхъ переводовъ и трудныхъ задач. И уже тогда Мишель былъ глубоко тронутъ дружбой, можетъ быть также восторженнымъ удивленіемъ, которыя выражалъ ему его товарищъ. Поздне житейскія случайности ихъ сблизили. Они случайно встртились въ Египт въ музе Булакскомъ; и Мишель, тосковавшій, не находившій себ мста, почувствовалъ особенную сладость въ чистосердечной братской привязанности Дарана, въ которую входило еще былое преклоненіе, затмъ благодарность, такъ какъ молодой палеографъ предоставлялъ съ своей неизмнной услужливостью свое знаніе восточныхъ языковъ и археологіи въ распоряженіе невжественнаго туриста. Громадная настойчивость, исключительная пытливость ума, совершенное смиреніе передъ знаніями другого дали возможность Дарану употребить съ пользою и развить свои среднія способности; не имя тонко развитого ума, онъ обладалъ здравымъ смысломъ жизнерадостная человка; утонченное воспитаніе замнялось тмъ врожденнымъ тактомъ, даромъ сердца, который охраняетъ почти всегда отъ грубыхъ ошибокъ. Треморъ любилъ его за его преданную душу, за его иногда грубую чистосердечность, за его доврчивую доброту, его прекрасное благородство человка и друга.
Слдуетъ замтить къ тому же, что личности, исключительно одаренныя въ отношеніи ума, ищутъ часто интимности несложныхъ натуръ.
Можетъ быть именно необходимо изслдовать область мысли, прикоснуться или предугадать ея пределы, чтобы почувствовать вполн превосходство другой области, области чувства, которая безконечна; кром того, какъ выразился кто-то, „сердце стоитъ больше ума, такъ какъ умъ никогда не даетъ сердца, между тмъ какъ сердце часто иметъ умъ.“
Знать, что есть гд-то на свт сердце, на которое можно вполн разсчитывать, которое всегда найдешь готовымъ, это очень утшительно, и это невыразимо пріятно во вс часы жизни, и хорошіе и дурные. Что за бда, если оболочка этого сердца, которому мы обязаны нашей радостью, недостаточно тонко отдлана.
По крайней мр такъ думалъ Мишель, и — странная вещь — лнивый ученикъ лицея, изобртатель эликсира Мюскогюльжъ, наивный туристъ Булакскаго музея былъ единственнымъ существомъ, которому онъ добровольно длалъ кое-какіе намеки о своей внутренней жизни, единственнымъ, которому изрдка позволялось читать въ его душ, замкнутой для всхъ.
Выйдя изъ ресторана, гд они позавтракали, молодые люди спустились по улиц Ройяль. Въ этотъ мартовскій день, хотя Мишель не пускался съ нимъ въ откровенности, Даранъ скоро понялъ, что его другь былъ озабоченъ; къ тому же, поговоривъ о пустякахъ, Мишель замолчалъ, покусывая слегка свою нижнюю губу, что всегда служило у него признакомъ дурного настроенія.
Былъ одинъ изъ тхъ чудныхъ парижскихъ дней, когда всюду встрчаешь таинственно переносящуюся по воздуху весну. Вотъ она въ вид хрупкой молодой двушки въ свтломъ плать, она же, невидимая, въ аромат левкоевъ, продаваемыхъ по краямъ тротуаровъ! Цвты, цвты, цвты! Они всюду, и въ рукахъ дтей и на корсажахъ дамъ, за ушами лошадей; забывая о важномъ содержимомъ своихъ портфелей, дловые люди несутъ цвты въ рукахъ, ими нагружены спины разсыльныхъ, кухарка хранитъ въ уголк своей корзины пучекъ свжихъ жонкилей и кудластый мальчишка держитъ въ зубахъ фіалку. Цвты, цвты; ихъ видишь, ихъ обоняешь, ихъ угадываешь среди разнообразія торжествующихъ на солнц колоритовъ города, они гармонируютъ съ улыбкой радости на интеллигентныхъ лицахъ прохожихъ.
Въ Елисейскихъ поляхъ, подъ деревьями, группы дтей бгаютъ посреди громадныхъ облаковъ золотистой пыли, а на скамьяхъ старые люди грются съ блаженнымъ видомъ; кажется, что подъ этимъ нжнымъ голубымъ небомъ вс печали забыты и для каждаго уготовано счастье.
— Уже 30 марта! Какъ проходитъ время! У насъ уже опять весна въ полномъ разгар.
Сдлавъ это оригинальное замчаніе, Даранъ взялъ вдругъ подъ руку Мишеля, не отвтившаго ему ничего.
— Я отдалъ бы вс мои коллекціи и даже тотъ необыкновенный потиръ, о которомъ я только что говорилъ, чтобы только видть тебя счастливымъ, мой старый Мишель, — сказалъ онъ.
Мишель вздрогнулъ.
— Счастливымъ! Но откуда ты взялъ, что я не счастливъ?
Они говорили другъ съ другомъ на ты по старой лицейской привычк.
Даранъ пожалъ плечами.
— Нтъ, ты не счастливъ! — продолжалъ онъ. — Ахъ! какъ досадно. Хоть бы какой нибудь добрый воръ оказалъ теб въ одинъ прекрасный день услугу, лишивъ тебя какихъ нибудь 50 тысячъ ливровъ дохода!
— Ты восхитителенъ! — воскликнулъ Треморъ съ веселой улыбкой. — Разв я длаю глупости со своими средствами?
— Совсмъ нтъ, но если бы ты быль бденъ, ты не ограничился бы этой отрицательной мудростью, ты сталь бы работать. Вотъ что!
— Разв я веду праздное существованіе?
— Нтъ, конечно, ты работаешь, ты работаешь… но когда у тебя есть время. Ты также путешествуешь… но ты нигд и ни въ чемъ не находишь себ удовольствія… Мн даже, пожалуй, было бы пріятне видть тебя пристроеннымъ на маленькую должность архиваріуса въ провинціальномъ город.
Мишель засмялся.
— Но, послушай-ка, скажи мн, какое великое дло совершаешь ты?
