Виктор показывает мне металлический шарик, небольшой, как от подшипника. Это —
сувенир войны, говорит он. Такими шариками нашпигованы их бомбы. После обстрела ими
усыпаны улицы, дети выбегают из убежищ и собирают, как монетки на свадьбе.
Комендантского часа как такового в Назарете нет. Есть время, когда мусульмане не
молятся.
«Пока они кланяются своему Аллаху, — говорит Виктор, — я могу спокойно ехать по делам, стрелять не будут, сто процентов».
— Ты их ненавидишь? Ты делишь арабов на шиитов и нешиитов? На членов «Хезболлы» и
других партий? На мусульман и православных?
Он не дает мне договорить. Он хорошо понимает вопрос.
— Я ненавижу арабов. (Пауза.) Уточняет: — Арабов-мусульман.
Виктор просит меня подчеркнуть в записях (я делаю пометки в блокноте во время
интервью), что он не считает «Хезболлу» партией. «Это террористы. Обыкновенная
террористическая группировка, настаиваю», — говорит он.
Рассказывает: на фабрике, где он работает, много арабов. «Ахлян, хабиби — доброе утро, друг», — приветствует он коллег. «Шалом, Виктор», — говорят они. В Назарете есть целые
арабские кварталы и пригородные районы. Арабы на территории Израиля живут в основном
обособленно. Они — граждане страны и пользуются теми же правами, что и евреи. В одном
доме с Виктором живет две арабские семьи.
— Мы не ссоримся, — говорит мужчина, — но я им не доверяю. Арабы готовят очень
вкусно, и я частенько заезжаю в арабский квартал, могу и поздно вечером, чтобы купить
любимое лакомство — фалафели (овощная лепешка со специями), а вот ребенка туда не
отпущу, даже днем.
Из окна дома Виктору видна «арабская деревня», там живут мусульмане.
— Они радуются каждой ракете! Понимаешь?! Они не стесняются петь, и включать громко
музыку, и пускать петарды, когда «их» бомба попадает в «нашу» цель! А ведь они на
территории Израиля! И их никто здесь не притесняет! — он нервничает, заводится.
Я обычно провоцирую собеседника на эмоции, а тут боюсь задавать уточняющие вопросы. У
него и так дрожат руки. Пытаюсь «вывести» его из арабской деревни.
— Тебя могут призвать?
— Теоретически да.
— Пойдешь?
— Однозначно. Да.
Виктор не служил на территории Израиля, он переехал уже после тридцати и не подходил по
возрасту. Сейчас призывают тех, кто в запасе. Служить в израильской армии престижно, утверждает он, молодежь стремится попасть на «передовую». Отбор строгий.
— Почему престижно? — спрашиваю.
— И патриотизм, и мальчишеская романтика, и даже выгода в какой-то степени. После
службы можно бесплатно учиться в любом вузе страны.
— Какая романтика?! — не выдерживаю я. — В чем? Девятнадцатилетние пацаны учатся
убивать!
— Не убивать, а защищать. Защищать свою Родину. Это называется патриотизм.
— Скажи мне честно, ты чувствуешь вину, когда видишь по телевизору тела детей? Не
важно, с какой стороны. Что ты чувствуешь?
— Понимаешь, у них непонятно, кто мирное население, а кто «Хезболла».
И поэтому война кровавая. И поэтому дети гибнут. Мне жаль их детей, я тебе клянусь, но у
них в каждом доме оружие. Почти каждый дом — это военная база. Мы не уничтожим эту базу
— завтра из этого оружия выстрелят в моего ребенка!
Он снова заводится. У меня еще много вопросов. Но я задаю последний.
— Что для тебя будет окончанием войны?
— Если они отдадут наших пленных солдат, примут наши законные границы и перестанут
стрелять в нашу сторону.
Через несколько часов иду на другую встречу. На кардинально другую. Противоположную.
Нервничаю. Впервые в жизни прячу «могендовид» (кулончик на шее — Звезда Давида), который ношу много лет — подарок. Не то чтобы страшно, а вдруг… Вдруг кто-то с такой же
шестиконечной звездой на шее убил его ребенка?! Знаю, драматизирую. А вдруг...
Мухаммеду 41 год. Десять из них он живет в Харькове. Он родился и вырос в Бейруте. Там
его Родина, там его дом. Он тоже говорит с акцентом, но, по-моему, стесняется этого. Он
учился в медицинском. Женился. Остался. В Ливан ездит часто, там мама, братья, сестры, друзья. Там бомбят.
— В 300 метрах от меня взорвалась ракета. Я упал, мне было страшно. А потом увидел тела
людей.
Я в шоке. Воспоминания о первой ракете. Совпадение до метра!
— Какие слова ты произнес, когда понял, что жив?
— Хамдул Алла — слава богу.
Мурашки по телу. Ощущения, слова, жесты — похожи, как братья.
Он только что звонил домой. Вертит в руках карточку для международных переговоров.
Утром в новостях узнал, что бомбили его улицу. Погибло 70 человек.
— Как дома? — спрашиваю абсолютно искренне.
— Все живы, — коротко отвечает он.
Он показывает мне фотографии семьи, снятые на мобильный телефон. Они в
бомбоубежище. Это брат, его жена, их дети. В маленьком экранчике мобильника улыбающаяся
девчушка. Они играют. Играют в бомбоубежище.
— Сирены нет, — рассказывает Мухаммед, — говорят в громкоговорители, предупреждают
о бомбежках: «Сейчас тут будут бомбить, чтобы уничтожить боеприпасы, выходите из домов».
Предупреждает израильская сторона. Мухаммед уверен, что это делают специально.
— Люди начинают выходить, а они их бомбят.
— Ты их ненавидишь, евреев? Ты делишь их на хасидов и…
Он не дает мне договорить. Он понимает хорошо вопрос.
