Мама его не делала различий между семьей и работой, и, будучи директором, приходила в школу рабочей молодежи не потому, что так было надо, а по зову души. Её любили и уважали все. Мама же, несмотря на возраст учеников, опекала их, как детей, и даже после школы они оставались друзьями. Она не боялась споров и не старалась никому угодить, и потому учителя тоже чувствовали в ней опору. А та для каждого находила доброе слово, улыбку, заботилась о здоровье. Маминого оптимизма и бодрости хватало на всех. В общем, с мамой Илье повезло. В тот год, когда ему исполнилось семь, она победила в войне с ГОРОНО, и это благодаря маме, он окончил обычную школу.
Илья, подвинув телефон на середину стола, обернулся к тетушке:
– Торопится на какое-то совещание. Сказала: ужинайте без меня.
Лишь тяжёлое жёлтое солнце пробилось сквозь тучи, лучи побежали по стенам и тотчас сверкнули в хрустальных подвесках люстры, рассыпавшись радугой по ковровой канве. В комнате сразу стало светлей.
Тетушка села к станку и, выдохнув глубоко, потянула пальцами прядь из подвешенного на нити клубка. Она проворно орудовала крючком, вытягивала шерстяную нить, ловко вывязывала узел и уверенно отделяла его от пряжи ножом. Потом поднимала голову, сверяла узор с росписью на бумаге, считывала следующий и тянула новую прядь. Илья подъехал к ней в кресле-коляске. Тетушка посмотрела на него ласково и улыбнулась. Сидела она всегда прямо. Возраст её приближался к семидесяти, но она по-прежнему оставалась красавицей. Тетушкин вид мог сбить с толку кого угодно: выглядела она лет на пятнадцать моложе, как и все в их родне.
Порода у нас такая, – говорила она.
Многие отмечали, что Илья Вершинин тоже был очень красив. Густые, как смоль, черные кудри обрамляли высокий лоб. Чёткий античный профиль сочетался с чувственным очертанием губ и с ясными глубокими глазами, в которых мелькали шаловливые огоньки. Илья никогда не бывал раздражителен. У него был очень приятный голос, светло-карие глаза глядели всегда приветливо, и девчонки не сводили с него взгляда, когда от улыбки на его щеках играли две упругие ямочки.
Разумеется, он понимал, что был не тем, кем мог бы стать, что в жизни его существуют ограничения, но жил с ощущением, что нет ничего невозможного. В общем, нормальный человек. Его одноклассники, друзья и коллеги никогда не говорили с ним о телесном недуге, и ни разу ему не случалось чувствовать себя отверженным, или забытым. Да что тут говорить, квартира, в которой Илья жил с тетушкой и родителями, давно стала для всех чем-то вроде прибежища.
И всё-таки иногда он задумывался о своей судьбе, однако тетушка всегда могла его успокоить. Ему только достаточно было взглянуть на неё и послушать её разговор. С ней он мог говорить откровенно, и тетушка всегда интересовалась его делами.
Илья, подъехав поближе к станку, следил за её руками. Та, искоса, мельком взглянув на него, сказала:
– Прабабушка-то твоя родом из Канашей. А там испокон веку ткали ковры.
В комнату в это время вошел отец, и следом за ним прибежали собаки. Тётушка, помолчав немного, снова заговорила:
– Мамин брат в своё время тоже сделал немудрящий станок, а жена его, как в 17 лет пришла на работу в ковровую артель, так и ушла оттуда на пенсию. Еще до войны её посылали учиться в Армению. Она была такой мастерицей, что ей доверяли ткать ковры на экспорт. Цвета у них были мягкие, теплые, легкие: терракотовый, золотистый, нежно коралловый, серо-голубой.
Она повернулась к брату.
– Лёша, ты не помнишь, в каком году артель стала фабрикой?
Тот лишь пожал плечами.
– То-то и оно, что никто не помнит, – продолжила тётушка. – Жизнь коротка и время стирает воспоминания. Узелок завязывают на память, а в ковре этих узелков знаешь сколько? Миллионы. Вот мы умрем, а память о нас останется.
Отец, тыча пальцем в ковер, рассуждал:
– Ну будет он висеть на стене. Какая от него польза?
– Какой же ты бесчувственный, Лёша, – насмешливо отвечала ему сестра. – Испокон веку человеческий род тянется к красоте, а тебе бы всё только потребности удовлетворять.
Может быть от того, что отец недослышивал, он с иронией покосился на неё и вышел из комнаты.
