Научно-фантастический роман о людях XXI века, о сложных судьбах исследователей новой формы жизни, питаемой космическим излучением, о проблемах эволюции биологической жизни на Земле, о скрытых возможностях мозга человека.
Алеша посмотрел на часы – до передачи оставалось еще около двух часов. Вот так всегда: ждешь, ждешь чего-то, а время еле тащится, будто издевается над тобой. Он подпер щеки кулаками и уставился на пеструю страницу учебника. В пятый, а может, десятый раз прочел: «Кавендиш открыл, что, пропуская через воздух электрические заряды, можно заставить азот соединяться с кислородом». «Так. Значит, он пропускал эти электрические заряды, – повторил про себя Алеша, пытаясь сосредоточиться на прочтенном. – Вот рисунок. Старинная лаборатория, бородатый дядя в камзоле у стола, заставленного банками, громоздкой электростатической машиной…»
В следующий миг Алеша понял, что для науки – по крайней мере сегодня – он потерянный человек. До передачи все еще оставалось около двух часов, и не было никакого смысла коротать их за учебником.
Он вылез из-за письменного стола.
– Алеша, – окликнула мать, когда он проходил по коридору мимо кухни. – У тебя завтра лабораторная по физике. Ты готов?
– Нет, – ответил он, виновато моргая. – Но я еще успею, мама. После передачи.
Мать щелкнула клавишей кухонного автомата, и было что-то недовольное в этом щелчке. Нечто осуждающее. Вслух она ничего больше не сказала, но подумала – уже не в первый раз, – что слишком уж много свободы предоставлено Алеше. И в этом, конечно, повинен отец. Сколько было с ним споров об Алешином воспитании, а вернее, длинных ее монологов, сколько высказано убедительных доводов в пользу большей строгости. Михаил Анатольевич соглашался с ней вполне. Он просто обезоруживал ее своей кротостью, готовностью понять, неизменной доброжелательностью. «Да, – говорил он, согласно кивая красивой кудлатой головой, – ты права, парень развивается стохастично, нужно больше дисциплины, целенаправленности…» А через-день или два она, войдя к мужу в кабинет, заставала их – Михаила Анатольевича и Алешу – перед экраном, на котором пулеметчик выкашивал наступающие цепи. Ирина Викторовна останавливалась, незамеченная, и слышала сквозь стрекот киноаппарата, сквозь треск очередей и уханье взрывов, как муж говорил Алеше что-то о тактике фланговых охватов… об артиллерийской подготовке…
– Как ты можешь, Миша? – напускалась она на мужа вечером в спальне. – Подумай, что ты делаешь? Уже два спокойных десятилетия прошло после Пакта о всеобщем разоружении. Уже в нашем с тобой детстве не играли в военные игры, а нынешние мальчишки и вовсе не знают, что это такое… Зачем ты засоряешь ему голову этими отвратительными фильмами о побоищах?
– Отвратительными, – повторил он, моргая с виноватым видом. – Да, пожалуй, ты права… Хотя, конечно, это неточное определение.
– Вот тебе точное: эти фильмы ужасны, и я прошу не показывать их Алеше. Унеси их в институт, куда угодно, только не держи дома.
– Понимаешь, Ира, они мне нужны для работы…
Она это понимала. Ей не очень нравилась его профессия историка, но работа есть работа.
– В таком случае запрети Алеше их смотреть. И, кстати, читать бесконтрольно старые книги. Я бы могла и сама запретить, но лучше, если это сделаешь ты.
– Почему? – морщил свой высокий лоб Михаил Анатольевич.
– Потому что мальчик очень к тебе привязан, – терпеливо втолковывала она. – Потому что мой запрет вызовет у него внутреннее сопротивление, а твой – подействует безболезненно. Прошу, прошу, Миша. Не говори мне «ты права», а скажи, что исполнишь мою просьбу.
– Хорошо, Ира. Исполню… Хотя не вполне понимаю твою озабоченность. Заключению Пакта предшествовало очень бурное, очень сложное время…
– Знаю, знаю. Историю проходят в школах, и этого достаточно. Ни к чему одиннадцатилетнему мальчику забивать голову подробностями – этими взрывами, прорывами… Ну зачем ему знать, как люди убивали друг друга? Зачем?
– Видишь ли… – Михаил Анатольевич раздумчиво почесал мизинцем бровь. – Каждое поколение застает мир как бы готовым. Но эта «готовость» обманчива, она создает иллюзию этакой легкости, с которой все устраивается в жизни. Отсюда поверхностность, даже бездумность…
– Почему уж сразу бездумность? Всегда, и в твои любимые прежние времена тоже, были строгие критики, которым не нравилась молодежь. Молодежь такая, молодежь сякая, бездумная, безумная. А на самом деле, я считаю, нет повода для тревоги.
– Ты права, повода нет. Если Алешу удовлетворит школьный курс истории, – пожалуйста, я вмешиваться не стану. Если его интерес к чтению исторических книг не угаснет – пусть продолжает читать… А фильмы показывать ему не буду.
Так они договорились. Но было у Ирины Викторовны подозрение, что Алеша – в отсутствие родителей – роется в отцовской фильмотеке и смотрит фильмы тайком. Лучше всего, думала она, было бы уйти на время с работы и заняться всерьез воспитанием Алеши. Но как раз сейчас Ирина Викторовна со своими коллегами очень продвинулась в проектировании аккумуляторов большой емкости, и бросить работу она никак не могла…
Прыгая через ступеньки, Алеша сбежал по лестнице.
