В последний раз, когда Пташка ее видела, Элис накручивала локоны на папильотки, перед тем как лечь спать. Она терпеливо вкладывала каждую прядку в кусочек ткани, а затем, вращая его, наматывала волосы, пока не доходила до самых корней. Сзади она оставляла волосы прямыми, и они свободно падали на спину. Когда она утром снимала папильотки, то обычно была недовольна результатом – волосы были слишком тонкими и непослушными. Элис имела привычку вставать очень рано, когда Пташка еще спала. В ту последнюю ночь Пташке снилось, что она куда-то бежит. Когда она очнулась после сна, то увидела названую сестру за туалетным столиком приводящей в порядок прическу. Пташка сразу почувствовала себя в безопасности. Ее сон, хотя и был замечательным, оставил тягостное чувство, словно с ней что-то не так, будто она не вполне реальна. Но вот она увидела в зеркале Элис, ее бледное нежное лицо, скрещенные под стулом ноги – и все стало опять реальным и правильным. Потом Пташка задремала.
Она проснулась снова уже поздним утром, когда луч солнца проник сквозь закрытые ставни и упал ей на лицо. Это был 1809 год, начало февраля. Кровать Элис была пуста, и потому Пташка поспешила выбраться из-под одеяла, ежась от холода в спальне, натянула чулки и повседневное шерстяное платье, а затем спустилась по лестнице на первый этаж помогать Бриджит. Та уже стояла у плиты и на черной чугунной сковороде жарила на завтрак румяные блинчики.
– Привет, Бриджит, – сказала Пташка, зевая. – Где Элис?
– Встала и ушла, еще рано утром, – сухо отозвалась Бриджит, которая в это время суток бывала особенно неласковой, потому что в течение часа или двух после пробуждения у нее болела спина. – Я слышала, как она выходила. Даже не подумала покормить кур или хотя бы выпустить их во двор, – проворчала старая женщина.
– Я сама ими займусь, – откликнулась Пташка, набросила на плечи шаль, завязала волосы в узел на затылке и сунула ноги в деревянные башмаки. На земле и на ветках деревьев лежал иней, искрился на каждом усике дикого клематиса[66], обвивавшего забор. При дыхании изо рта вырывались небольшие белые облачка, таявшие на фоне изумрудно-синего неба. Элис любила такие утра – морозные, тихие и красивые. Она не чувствовала холода так сильно, как, казалось, следовало бы. Пташка принялась ее искать, но Элис куда-то запропастилась. Ее не было ни в амбарах, ни в хлеву, ни в конюшне, где стояла их лошадь. Пташка приставила ладонь к глазам и поглядела в сторону реки, высматривая, не мелькнет ли там знакомая фигурка со светлыми волосами в голубом платье или бледно-розовой пуховой шали, которую Элис в холодную погоду иногда накидывала на голову, со смехом замечая, что теперь она вылитая пастушка. Никого не было видно. Ежась от холода, Пташка покормила кур, выпустила их из курятника, быстро собрала яйца и поспешила в дом.
Элис не вернулась и к завтраку. Бриджит и Пташка поели без нее, и ни одна из них не решалась проявить беспокойство. Пташка не хотела быть первой, кто забьет тревогу, как будто тот, кто обратит внимание на отсутствие Элис, окажется виноватым в ее отлучке. Но когда настало время обедать, и Бриджит, которой было за пятьдесят, и Пташка, которой исполнилось всего тринадцать, перестали притворяться, что ничего не случилось. Постепенно они оставили рутинную работу и перешли к кухонному окну, из которого то и дело выглядывали, надеясь на лучшее. К тому времени солнце успело растопить иней, и окружающий мир снова стал зеленым, бурым и серым, то есть убогим и ничем не примечательным. Не в силах больше сдерживать беспокойство, Пташка глубоко вздохнула и повернулась лицом к своей наставнице.
– Бриджит, где она? – спросила девушка тихим голосом.
Сперва Бриджит не нашла что ответить, и они лишь обменялись тревожными взглядами. Потом она прокашлялась и сказала:
– Ступай в деревню и поспрашивай там.
– Утром было так скользко… И когда она ушла, еще даже не рассвело. Что, если она поскользнулась на льду и упала? Что, если с ней приключилась какая-нибудь беда?
– Тогда мы ее найдем и отругаем за безрассудство, – сухо сказала Бриджит. – Отправляйся в деревню.
