Незаконнорожденная полностью

Она едва удостоила взглядом грузного человека, выходившего из комнат Джонатана, но все-таки смутно вспомнила, что это один из врачей, которые на протяжении многих лет безуспешно пытались вылечить хозяина от головных болей. В самих покоях было светлее, чем когда-либо на ее памяти. Свечи горели и в стенных канделябрах, и на каминной полке, и на рабочем столе, и на прикроватной тумбе. Кабинет и спальня купались в их золотом свете, глубокие тени были изгнаны из углов. Казалось, зловещее заклятие наконец снято, и помещения, отпугивавшие несколько поколений горничных, приобрели обыденный вид. Они были, конечно, не прибраны и захламлены разными необычными предметами, но все-таки перестали выглядеть угрожающе. Нас может пугать лишь то, чего мы не знаем. То, что нам неизвестно. То, что нам не под силу понять. Джонатан лежал в дальней комнате в центре этого моря света. Он был бледен, темные волосы разметались по подушке, а на повязке, закрывавшей лоб, проступало красное пятно крови. Пташка подошла к кровати, встала у изножья и только тут заметила Джозефину, сидевшую по другую сторону на низком стуле. Ненависть вспыхнула у Пташки в груди, но тут хозяйка заговорила:

– Доктор говорит, он не умрет. У него сломано запястье, но рана на голове неопасна. Она только сильно кровоточит. Но мой мальчик останется жив и скоро очнется.

Джозефина произнесла эти слова, не обращаясь ни к кому конкретно. Она вела беседу с мебелью в комнате, с Богом, со всеми и ни с кем. Она говорила с судьбой, сообщая ей, как обстоят дела, и предупреждая, что та не должна ничего менять. Пташка посмотрела на нее. Лицо Джозефины застыло в неподвижной маске горя, глаза были широко раскрыты. Она буквально впивалась в сына пристальным взглядом.

«Джозефина его любит, но то, что она сделала, омрачило всю его жизнь. И она это знает».

Пташка ожидала, что ее охватит гнев, но этого не случилось.

«Она забрала Элис. И сделала это, отлично сознавая, какую подлость совершает, и скрывала свое преступление до сих пор. Она позволила мне ей служить и страдать от похотливого внимания ее отца, зная, что я иду на это ради возможности узнать что-нибудь об Элис. Она пичкала меня ложью».

Пташка говорила себе все это, но гнев не приходил, и она в растерянности пыталась понять почему.

«Потому что ее отец, мерзкое чудовище, надругался над ней так же, как надо мной. Потому что она мать Джонатана и теперь боится за него, как никто другой».

– Я могу вас пожалеть, но и это не убавит во мне ненависти, – пробормотала Пташка.

Джозефина Аллейн моргнула и повернулась, чтобы посмотреть на нее.

– Что ты сказала?

С минуту Пташка хранила молчание, вспоминая, как совсем недавно желала явиться к этой женщине и отомстить. И как испугалась Рейчел Уикс, поняв, что она замышляет. Но вот Джонатан оказался жив, и все изменилось. «Я больше не могу сказать, что у меня никого нет. У меня есть он». Пташка снова посмотрела на раненого, желая разобраться в своих чувствах к Джонатану теперь, когда ненависть развеялась, словно дым. В памяти тотчас всплыл день, когда он смеялся ее проказам и вместе с ней плавал в реке неподалеку от Батгемптона – незадолго до того, как уехал в Испанию и все переменилось. При этом воспоминании в ней зашевелился осколок былого горя. Слишком много они потеряли с того дня – и он, и она.

– Я рада, что он поправится, – сказала наконец Пташка.

Джозефина Аллейн повернулась к сыну и, казалось, не обратила внимания на слова Пташки. Она потянулась к нему и взяла в свои руки его ладонь – нежно и бережно.

– Ты все, что у меня есть, – прошептала она, и Пташке стало ясно, что Элис будет отомщена, за ее смерть эта женщина заплатит полной мерой.

«Я найду, что ему сказать, когда он придет в себя. И тогда вы потеряете сына, миссис Аллейн».