Мама с папой знали про «Любашиного мальчика». Так и говорили: «Интересно, какой он, Любашин мальчик?»
Однажды Люба с Гришей зашли в большую, захламленную и безалаберную квартиру Грачей.
Люба смотрела на все с удивлением.
В длинном и широком коридоре горой была набросана обувь разных размеров: сапоги (неужели с прошлой зимы?), детские сандалии и взрослые ботинки, босоножки, туфли, тапочки. На вешалке висели плащи и пальто, детские куртки и растянутые старушечьи вязаные кофты. На крючке болтались шляпы, кепки, шапочки и платки.
На огромной, метров пятнадцать, не меньше, кухне – Люба таких и не видела – в побитой раковине громоздилась куча немытой посуды, а на плите стояли грязные сковородки и кастрюля с борщом, в которой болтался половник. Остатки хлеба, крошки, фантики, огрызки. Чашки с недопитым чаем, турка с остатками кофе. «Боже мой, – подумала Люба, – если бы мама такое увидела!»
И везде коробки, коробки, коробки. Одна на другой, поперек коридора – попробуй обойди.
Книги навалены повсеместно: и на журнальном столике, и на стульях, и на креслах, на тумбах и комоде. Не дом, а какой-то книжный развал. Или Ноев ковчег!
Посреди всего этого бардака женщина в очках, в рваных потертых джинсах и резиновых пляжных шлепках, в растянутой, явно с чужого плеча, мужской майке, простоволосая, крупная, командует и отвечает всем на все вопросы.
– Таня. – Женщина протянула Любе крупную руку и тут же добавила: – Никаких отчеств, Таня – и все!
Обалдевшая Люба покорно кивнула.
За горами коробок и книг обнаружился и Гришин папа – высокий, худой, лохматый очкарик, копия сына. Вернее, сын копия папы.
– Леонид, – кивнул он гостье. – Но можно просто Леня.
Таня, Леня. Как интересно! А бабушка с дедушкой? Тоже представятся без отчеств?
Но бабушка с дедушкой выясняли отношения в другой комнате.
– Не обращай внимания! – шепнул Гриша. – Семейка у нас еще та!
И Люба снова кивнула.
Таня раздавала указания, попутно что-то помешивала на плите, покрикивала на стариков, призывала к порядку дочек, одновременно проверяла тетрадки у одной, заплетала косу другой, говорила по телефону, курила, отхлебывала из огромной – поллитровой, не меньше – чашки остывший кофе, откусывала яблоко, хрустела сушками.
– Таня – Гай Юлий Цезарь, – усмехнулся Гриша. – Может делать разом сто дел. Ну не сто, но пятнадцать точно!
Люба сидела в углу кухни и пила чай, который налил ей «просто Леня».
Гриша исчез в недрах квартиры.
Проходя мимо, Таня спросила:
– Голодная?
– Что? – переспросила Люба.
В этот момент на кухню ворвалась одна из сестер и завопила страшным голосом.
Рявкнув на дочь – та, кстати, тут же исчезла, Таня переспросила:
– Есть хочешь?
Люба отчаянно замотала головой.
– Захочешь, там, – кивок на пятилитровую кастрюлю, стоящую на плите, – суп. Нальешь, если что.
Люба прошелестела «спасибо».
В квартире было интересно, но почему-то хотелось уйти.
– Хороша семейка? – усмехнулся на улице Гриша. – Дурдом на выезде! Выхожу на улицу и прямо чувствую свободу, ей-богу! Знаешь, все очень хорошие! Все! И дедуля с бабулей, и мама с папой. И даже эти мартышки! Но попробуй всех вынести!
Что тут ответишь? И Любе все понравились. Только жить в такой обстановке ей бы вряд ли хотелось…
Все было прекрасно, они с Гришей даже не ссорились. Да и поссориться с Любиной уступчивостью и терпением было непросто.
Конечно, она строила планы. А кто из влюбленных девиц не строит планы на будущее? Любины планы были весьма банальны – через год-другой выйти замуж за Гришу, еще через пару лет родить ребенка, потом еще одного – двоих обязательно, непременно! В семье должно быть двое детей.
Еще Люба мечтала о собственной квартире, которую она обставит по своему вкусу. И безусловно, в ней не будет такого балагана, как в квартире свекрови. И такой стерильной чистоты, как в квартире родителей. Там тоже с перебором, если по правде.
– Папа, мамочка! – как-то за ужином сказала Люба. – А у меня есть жених!
Папа с мамой переглянулись.
– И между прочим, еврей! Как ты, папа, советовал! – И Люба по-дурацки хихикнула.
Придя немного в себя, папа кивнул:
– Поздравляю! Представишь будущего зятя?
Люба расплылась в счастливой улыбке:
– Конечно! И, думаю, совсем скоро!
Слышала, как папа шепнул маме:
– Хорошо, что еврей. Они и семьянины что надо, и сейчас все повально едут.
– Куда? – испуганно спросила мама. – В Израиль?
– Не только, – ответил папа. – В основном в Америку.
Мама громко вздохнула.
Разговор, поставивший точку над i, случился спустя три недели.
Завела его Люба. Глупый разговор, дурацкий, но хорошо, что он произошел. Вернее, ничего хорошего…
– Когда поженимся? – переспросил и почему-то развеселился Гриша. – А что, мы собирались жениться?
– Ну не сейчас, – надулась Люба, – но когда-нибудь. Например, на четвертом курсе! Или ты вообще об этом не думал?
Люба почувствовала обиду. А может, Гриша, как обычно, шутит, прикалывается? Он же говорил, что любит ее? Что из нее получится прекрасная жена? Нет, точно прикалывается! Просто дразнит ее, насмехается!
Но насмехаться он вроде не собирался, а даже наоборот – как-то сник, погрустнел, растерялся.
