Дима стал приходить к воротам интерната почти каждый день – ровно в половину третьего, именно в это время у неё заканчивались занятия. Он с упорством быка выпытывал, всё ли хорошо у Алёны и не обижал ли её кто-нибудь, а если та на последний вопрос отвечала утвердительно, немедленно бросался на её недоброжелателя и требовал извинений. Алёна не могла сказать, что это сильно помогало, ибо далеко не все хулиганы были умными людьми, но жить в этом коллективе ей действительно становилось легче.
А спустя пару-тройку месяцев девушка поняла, что влюбилась по уши. Иногда ей даже казалось, что она замечает редкие и неловкие знаки внимания. Алёна не хотела строить иллюзий и прекрасно знала, что лучшим выходом будет просто откровенно поговорить с Димой, но всё не решалась и откладывала… А потом он узнал о болезни матери, и его характер, к ужасу подруги, начал неумолимо меняться. Из открытого и дружелюбного парня он постепенно превратился в мрачного и нелюдимого ворчуна, с головой погружённого в бесконечную работу и избегающего знакомств с новыми людьми. Семейная трагедия за два года сделала его почти неприкасаемым, он всё время держал эмоции в себе и становился всё менее похожим на себя прежнего.
Алёна ужасно боялась, что Дима в конце концов перестанет общаться и с ней. Он был первым человеком, который искренне заботился и оберегал её, и девушка совсем не хотела с ним прощаться.
Оставалось надеяться, что друг послушается её совета и всё-таки сходит в этот гадательный салон. И молиться звёздам, чтобы эта Веста оказалась настоящей знахаркой, а не шарлатаном.
Дима со смущённым и виноватым видом плёлся по больничному коридору, намереваясь вернуться в кабинет врача. Он совсем не хотел извиняться, но понимал, что это необходимо – ради мамы. Её состояние за прошедшие часы так и не изменилось. И вряд ли теперь изменится без посторонней помощи.
Она всё ещё находилась в отделе интенсивной терапии, как сообщила парню прекрасно знавшая его молоденькая медсестра. Сына Марины Вознесенской знала почти вся больница – начиная уборщицей и заканчивая главврачом. Его все жалели и надеялись, что случится чудо – но вместе с тем понимали, что факты говорят об обратном. Именно поэтому среди персонала царила непривычная тишина, когда Дима с бессильно опущенной головой проходил мимо.
Поднявшись по лестнице, парень вошёл в очередной коридор, как вдруг прямо в его начале увидел приоткрытую дверь.
Сердце сразу же предательски пропустило удар. Дима прекрасно знал, что находится за этой дверью.
Он воровато огляделся по сторонам, убедившись, что никого из работников больницы поблизости нет, и аккуратно, бочком проскользнул в дверной проём.
Вид мамы, лежащей на больничной койке, подключенной к целому арсеналу каких-то непонятных приборов, по-настоящему убивал.
Дима в три прыжка пересёк палату и опустился на колени перед кроватью. В каком-то оцепенении схватил руку больной, провёл по своим взлохмаченным волосам. Мамина ладонь была пугающе бледной, холодной, и только ровное дыхание да писк датчика говорили о том, что женщина жива.
Дима закрыл глаза и в остервенении помотал головой. Нет, он не хотел видеть её в таком состоянии. Но и уйти и бросить её одну тоже не мог.
Он не помнил, сколько просидел так на коленях возле койки, уткнувшись носом в неподвижную руку и мысленно клянясь всё исправить. Не замечал, что по его щекам одна за другой бегут беспомощные, злые слезинки. Не слышал, как распахнулась дверь и с глухим стуком ударилась о стену. Опомнился только тогда, когда кто-то резко кашлянул и притопнул ногой.
Изрядно напуганный Дима вскочил с пола и с опаской уставился на пожилую медсестру. Он знал её – именно она всегда ухаживала за мамой.
– Как чуяла, что тебя здесь найду, – вздохнула женщина. – Разве не знаешь, что сюда посетителей не пускают?
Дима молчал, понуро уставившись в пол.
– Да не ругаю я тебя, не смотри волком-то, – горько усмехнулась медсестра. – Я ведь всё понимаю… Страшно думать о том, что можешь родных своих пережить.
Она вдруг прищурилась и внимательно взглянула ему в лицо.
– Ты плакал, что ли?
Дима резко помотал головой, ещё больше взъерошивая и без того растрёпанные волосы.
– Врёшь, плакал, – снова вздохнула медсестра. – И слёз своих не стыдись. Они всегда помогают успокоиться, новые силы в себе отыскать. Ты имеешь право плакать. Имеешь, слышишь?
Она говорила просто и искренне, чем-то напоминая Диме заботливую бабушку, которой у него никогда не было. Но он быстро отмёл ненужные мысли. Знала бы эта бабушка, как именно он зарабатывает большинство денег на мамино лечение!
– На похоронах поплачу, – буркнул он и выбежал из палаты, мысленно давая себе пощёчину за грубые слова. – И жалеть меня не надо! – добавил он уже в коридоре.
– Да постой ты, чумной! – крикнула ему вслед медсестра. – Тебя врач искал. Он у себя в кабинете!
Даже не остановившись, Дима резко сменил направление и побежал по лестнице вниз. Кабинет врача находился на первом этаже.
Пожилая женщина прищурилась, глядя ему вслед.
– Гордый, сильный, – вздохнула она. – А такой глупый…
