– Может быть и нет, но ты не смогла этого предотвратить. А я сумею, любовь моя. Позволь мне помочь. Я хочу позаботиться обо всех вас. Спасти от опасности. Я хочу помочь.
При этих словах что-то в сознании Моны встает на место, словно штырек входит в паз. Как там говорил мистер Первый?…
– Спасти всех от опасности, – тихо повторяет Мона.
– Да.
Мона начинает соображать. И старается скрыть участившееся дыхание.
– Что не так, дорогая? – спрашивает ее мать.
– Ты это и раньше говорила, да?
– Я? Когда?
– Когда переносила сюда свою семью. Остальных детей. Ты привела их сюда, чтобы спасти всех от опасности.
Что-то мелькает в глазах ее матери.
– Это они тебе рассказали?
– Да.
– Да, но я же была права, – говорит мать. – Наш мир на той стороне… рушился.
– А почему? Этого мне никто не сумел объяснить.
– Просто… рушился. Мы оказались чрезмерно велики для него. Нас было слишком много. Тот мир, то измерение реальности нас не выдержало.
Мона открывает глаза. И, как уже не раз бывало, зрение двоится: она видит мирную гостиную, сборную солянку уютной мебели середины века, надушенную ароматом свежего печева, и сквозь нее проступает разбитый, дымящийся городок и огромная темная фигура, склоняющаяся над ней…
– Когда ты создавала меня, – говорит Мона, – ты вложила в меня частицу себя. Сделала меня подобной себе. Так?
– Да, в каком-то смысле. Я сделала тебя сильнее, умнее. Больше, более великой, чем ты могла бы стать.
– Но ты сделала ошибку, – говорит Мона.
И улыбка ее матери в первый раз бледнеет, хотя и чуть заметно.
– Ч-что? Ошибку?
– Да.
– Я не могла. Я не делаю ошибок, любимая. Не делаю.
– Ты ошиблась. Та часть тебя, что ты в меня вложила, умеет видеть. Видеть дальше и яснее других. И теперь я вижу, Мать. Я так ясно тебя вижу. Ты все та же женщина, памятная мне по Западному Техасу. Я знала тебя тогда и знаю теперь. Ты всегда любила начинать с чистого листа. – Мона глубоко вздыхает и с выдохом выбрасывает из себя: – Это ты погубила тот мир, да?
Мать молчит.
– Погубила, потому что иначе не заставила бы семью перебраться на новое место, – продолжает Мона. – А тебе только этого и хотелось. Что, не так? Ты хотела начать все заново.
Улыбка соскальзывает с лица Матери.
– Вот почему ты занимала место за местом там, на той стороне. Но однажды новые места кончились. И ты едва не отчаялась. Потому что все равно не чувствовала себя счастливой, да, мама? Сколько бы ни заводила детей, какими бы прекрасными и могущественными они ни становились, как бы ни были великолепны новые дома, тебе там не было хорошо. Ни разу.
– Хватит, – тихо говорит ее мать.
– И ты нашла еще одно новое место, – упрямо продолжает Мона. – Несколькими планами реальности ниже или… не знаю. И подумала: почему бы не попробовать там? Но, чтобы убедить семью перебраться туда, пришлось им сказать, что родной мир рушится.
– Молчи, – шепчет мать Моны.
– А теперь ты здесь, – говорит Мона. – Наконец ты здесь. И готова начать простую, легкую жизнь. Пусть даже ты убила множество своих детей или толкнула их на… такие
– Это не моя вина, – отвечает ей мать. – Не я сделала их такими. Если они были несчастливы – сами виноваты. Послушали бы меня…
– Господи! Ты не способна признаться в этом даже себе. Не способна признаться, что… Господи, да все, что ты делала, было ошибкой. Вот почему ты не оставишь их в покое, да? Это бы означало признание, что ты не права.
Мать Моны не отвечает.
– Так ты не найдешь счастья, мама, – говорит ей Мона. – Не найдешь. Счастье нельзя обустроить как новый дом и переехать в него.
– Никто никогда не находит счастья, – с неожиданной горечью огрызается ее мать. Переводит дыхание и снова говорит с ужасающей искренностью: – Никто его не находит. Никто на самом деле не умеет быть счастливым. Вы иногда подходите близко к этому – и все. Я только этого и хочу – подойти близко.
– Нет, – возражает Мона. – Счастье есть. Настоящее счастье.
– Ложь!
– Нет, правда.
– Да что ты в этом понимаешь?
Мона опускает глаза на свои ладони. Ей вспоминаются вдруг темноватые гостиничные номера, неоновые огни баров, тусклые желтые полосы дорожных фонарей – ей вспоминается отец: как он, равнодушно отвернув лицо, стягивал шкуру с ноги оленихи, заливая кровью дорожку, и еще черный гробик, без украшений, блестевший на солнце, когда опускался в маленькую, аккуратную ямку могилы.
– Я знаю… знаю, что такое: не быть счастливой, – шепчет она. И тут же вспоминает ребенка, которого совсем недавно держала на руках, – крошечное, помятое, светящееся, совершенное тельце, и чувство, что ничего другого ей не надо от жизни. – Не знаю, – говорит Мона. – Я не знаю, мама. Иногда находишь что-то, и кажется – это все, и ни о чем больше не думаешь. Нет в мире ничего лучше этого. Только этого никогда не получаешь.
Ее мать долго, долго молчит. Потом вздыхает.
– Все это не важно. Я все равно это сделаю. Новую попытку.
– Почему бы тебе не оставить нас в покое?
