— Тогда он умрёт, Дардалион. А деревья по-прежнему будут расти, ручьи бежать к морю и солнце сиять. Убери свой проклятый щит!
Дардалион встал и пошёл к двери.
— Ты сделаешь это? — спросил Карнак.
— Уже сделал.
— Хорошо. А теперь гоните Чёрных Братьев из Пурдола!
Близилась полночь, и вагрийцы наконец-то убрались в свой лагерь. Йонат со стены проорал им вслед:
— Куда, ублюдки? Мы с вами ещё не закончили.
Носильщики подбирали раненых, мёртвых сбрасывали вниз. Йонат, отрядив дюжину человек за едой и питьём, пошёл осматривать свой участок. Новая ответственность давалась ему тяжело, собственный злосчастный характер добавлял горя, и он был близок к отчаянию. Знание того, что к этому причастно Чёрное Братство, немного помогало ему — и вот теперь, в этот вечер, он вдруг почувствовал себя свободным. Звёзды сияли, с моря дул свежий ветер, а враги удирали, точно побитые собаки. Йонат чувствовал себя сильнее, чем когда-либо, и вовсю шутил с солдатами. Он даже Сарваю помахал, забыв в хорошем настроении о былой неприязни.
Справа вдруг грянуло хриплое «ура», и Йонат увидел, что на стену всходит Карнак. За ним четверо солдат тащили бутыли с вином.
— Йонат! И ты тут, негодяй! — гаркнул Карнак. Йонат ухмыльнулся и поймал брошенную ему бутылку. — Ну что, выпьешь со мной?
— Почему бы и нет, генерал?
Карнак сел и кликнул всех к себе.
— Вы, верно, слышали, что мне пришлось закрыть туннель, — с усмешкой сказал он. — Стало быть, выход у нас остался один — через ворота. Что скажете по этому поводу?
— Вы только скажите, когда собираетесь уходить, генерал! — крикнул кто-то сзади.
— Да по мне хоть сегодня, но неприятель и так пал духом — нельзя же огорчать его ещё больше.
— Это правда, что вы обрушили гору? — спросил другой.
— Боюсь, что так, старина. Мои механики соорудили в туннеле шкивы, колёсики и прочую хитрую машинерию. Нельзя же было оставлять за собой торную дорогу в крепость.
— Мы слышали, будто вы погибли, — сказал Йонат.
— Милосердные боги, парень, — неужто ты думал, что какая-то гора меня убьёт? Экий ты маловер! Ну ладно — как у вас-то дела?
Карнак ещё немного поболтал с ними и двинулся дальше. Через два часа он вернулся к себе — глаз у него пылал огнём, и сил не осталось совсем. Он со стоном повалился на кровать.
В нижнем зале Дардалион открыл глаза. Восемь пар других глаз взглянули на него, и ещё девять священников зашевелились. Шестеро уже не вернутся никогда.
— Братство более не угрожает нам, — сказал Астила, — но мы достигли победы дорогой ценой.
— Ни одна победа не даётся дёшево, — ответил Дардалион. — Помолимся.
— О чём будем молиться, Дардалион? — спросил Байна, молодой священник. — Поблагодарим за то, что убили много врагов? Нынче ночью погибло более шестидесяти Чёрных Братьев. Я не вижу смысла в этой бесконечной бойне.
— Ты думаешь, мы избрали неверный путь, Байна? — мягко спросил Дардалион.
— Дело скорее в том, что я не знаю, избрали ли мы верный.
— Можно я скажу? — вызвался Астила. Дардалион кивнул. — Я одарён не столь острым разумом, как некоторые из вас, но будьте терпимы ко мне, братья. Когда я был послушником, настоятель часто говаривал: «Когда дурак видит себя таким, как есть, он перестаёт быть дураком; когда мудрец осознаёт собственную мудрость, он становится глупцом». Прежде мне это казалось игрой слов, и только, — но с годами я стал понимать, что опаснее всего для нас уверенность. Сомнение — вот что всего дороже, ибо сомнение побуждает нас неустанно вопрошать себя. Оно ведёт нас к истине. Я не знаю, верно ли мы выбрали путь, по которому идём. Не знаю, правы ли мы в том, что делаем. Но делаем мы это с верой. Смертоубийство противно и мне, но пока Исток даёт мне силы, я буду сражаться с Братством. Ты же, Байна, если считаешь себя неправым, не выходи больше на бой.
Байна склонил голову и тут же улыбнулся:
— Я не мудрец, Астила. Значит, я поумнел, раз сознаю это?
— Ты остался человеком, брат мой, — не скажу за других, но я этому рад. Больше всего я боялся, что мы полюбим войну.
— Я тоже буду сражаться, — сказал Байна, — но сомнения, по твоему совету, подавлять не стану. Хотел бы я, однако, знать, что нас ждёт дальше. Что будет, если мы победим? Мы образуем орден священников-воинов или вернёмся к прежней жизни? Благодаря нам в мире возникло нечто новое — должно же оно завершиться чем-то?
Дардалион поднял руку, и все взоры обратились к нему.
— Друзья мои, это очень важные вопросы. Не будем пытаться ответить на них теперь. Их будут решать те из нас, кто останется в живых. Скажу вам только одно. С недавних пор мне стали сниться сны — страшные сны, но кончаются они все одинаково. Я иду по пустыне, населённой погибшими душами и всякой нечистью, — но посреди этой пустыни есть оазис, и в нём растёт дерево. Те, кто собирается в его тени, находят мир и покой, и никакая нечисть, никакое зло не смеют приблизиться к нему.
— И что же это, по-твоему, значит? — спросил Астила.
— У этого дерева тридцать ветвей.
Нездешний уснул и снова увидел себя на голом склоне, в обществе слепого короля Ориена. На небе светили незнакомые звёзды.
