Илья по-прежнему тянул два плана: ушел с головой в работу.
Ольге надоело ждать у избушки: как только высадилась из вертолета, Ефрем с Игорем ушли за Ильей, участок около двух километров длиной — видно, не нашли еще. Ольга направилась в глубь леса. Перебралась через бурелом в низине и пошла навстречу к ним. Чувства и мысли роились: Ольге радостно, что с Ильей встретится, и тяжело, если все окажется, как говорил Ефрем, — ей придется влепить за жульничество сполна. Она не отступит. Набегало и другое: ну зачем вот так мотаться, лазить по лесам? Могла бы ведь в большом городе, если захотела, жить, работать в приличной спортшколе, — зачем-то пришла ей в голову эта мысль. Когда училась, — те годы, конечно, самые светлые в ее жизни: кончилась война, все люди как умылись, сняли с лиц печаль. Дышалось уже легче. Все девчонки по кино да по концертам разным, а она, после лекций и занятий в общежитии, приходила на лыжню и «утюжила» ее, оттачивая технику, и тренировалась без устали, удивляя тренера упорством, терпеливостью в работе. Прошло два года, она опередила всех, а ведь в лесотехническом были самые сильные перворазрядницы в городе. Но Ольга, привыкшая с детства к тяжелому труду, увеличивала и увеличивала нагрузки, чувствовала себя полной сил. На пятом курсе стала мастером. Радость была-а! Даже плакала от этой радости. Ее уговаривали остаться в институте, приятно было, что тебя ценят. Ольга долго колебалась, мучала себя: остаться или нет. Но все-таки потянуло домой, в Сибирь, к лесам, к которым она с детства прикипела душой. «Каждый кулик, видно, свое болото хвалит», — усмехнулась она.
Если бы Олег оставался в том городе, может, что-то и изменилось, а может, и нет, ей трудно теперь определить, как бы было, но он уехал к себе в Белоруссию, и нечего теперь гадать о прошлом, как оно бы стало. Она и не жалеет: все равно все было зыбким, непрочным. Здесь ее уважают, работу свою она знает, а счастье не схватишь за хвост да не притянешь.
Мысли о теперешнем перебили: чего бы волноваться-то, столько лет прошло, а она чувствует возбужденность свою и поделать ничего с собой не может. И не поймет, пожалуй, теперь, не отличит: то ли ей быстрей надо разобраться в деле, то ли Илью увидеть — никогда такого двойственного, неопределенного не бывало с ней, и Ольга удивлялась этому, но чувствовала, что удивляется нарочито, сама от себя волнение прячет, — да будь что будет, хватит самообманом заниматься: ей хочется скорее увидеть Илью, узнать, убедиться, кто он теперь? — и нечего самое себя в заблуждение вводить, хитрить самой перед собой. Что есть, то уж есть — и ей вроде полегче стало, и в голове ясней.
Вспомнилось, как когда-то воображалось: она была уже одна, а Илья правил всю мужскую работу в доме. Ольга думала, что ничего уж их не разлучит. Она уже видела, как они становятся взрослыми, и так ей легко с Ильей живется, что все бабы завидуют только.
Стало горько от настоящего и радостно от того тяжелого, и в то же время счастливого юного; и эти чувства путались в ней, одно тревожило, другое высвечивало душу, даже пусть другой бы теперь Илья оказался — ей было радостно от перечувствованного, да и она не согласилась бы теперь на другого. И эти чувства терзали ее, Ольга не могла с ними справиться, промолвила: «Да хоть бы скорей уж шли, что ли». Как-то бы надо помягче с Ильей, хотя она ясно понимала: изменить ничего не может, если виновен.
Ковалев теперь волновался больше, чем в поселке: он видел беспокойство и боязнь Ефрема и боялся, что из-за трусости он может ляпнуть и про него. А этого он никак не должен допустить.
— Веди ее, Ефрем, без Ильи к этому злосчастному клину да направь по заречке, где у тебя самострелы на лосей стоят, тут никто не докажет, чьи они, — ляпнул в горячке Ковалев.
Ефрем даже поперхнулся папиросным дымом от неожиданности, остановился:
— Не-ет, этот грех на душу не возьму. Тут разберутся, что к чему. Это пострашнее штрафа-а. Если бы от зверя какого погибла, то другое… а руки марать не стану.
Ковалев решил: нечего брести с Ефремом, он свой наказ дал, теперь уж от него ничего не зависит.
— Пошел я, Ефрем, обратно, подожду у избушки. У нас с тобой все переговорено.
— Как хошь.
И Ковалев завернул обратно. Он никак не мог смириться с тем, как повела себя Фролова. Что за принцип такой? Да сколько он знает — в этом леспромхозе сплошь творится такое: и режут вместо простой с кислотой немало, и в лесосеках хаос. Главное, лишь бы план древесины да живицы дать. А Фролова хочет поставить все с ног на голову — выдохнется — а! Да только врагов себе наживет.
Постоянно жить в этих местах никто не собирается, каждый приехал на какой-то срок: нужную сумму скопить: одним машина нужна, другим еще что-нибудь, да мало ли желаний да задумок у людей. Ему непонятны такие люди, как Фролова: или ума у них не хватает, или с психикой отклонение какое. Его отец дураками таких называл. До пенсии снабженцем на винном заводе работал, всяких людей повидал и с любым мог ладить, если тот не дурак опять же.
