Глаза Корякова расширились. Он сразу забыл о потере Грачева. Перед глазами встали пески. Он выкрикнул:
— На-а-ше-ел пески?! Конец до-о-роге-е!
— Как Светлана? — пролепетал Юрий.
— Здорова! Поздравляю с сыном, — гудел Коряков. — Сын родился.
Грачев посмотрел на Ивана Ивановича, тот мотнул головой, сказал тихо:
— В метель родился. Капризный будет.
Юрий счастливо улыбался.
Ночью вдруг разразилась гроза, первая нынче. Сначала погромыхивало далеко за болотом, потом молнии начали резать тьму над поселочком, освещали приутихшие перед грозой деревья. Дождь обрушился сразу сильно, и при вспышках молний Кирьянов видел в окно, как остервенело он полоскал густую гриву кедрачей, лохматил березки.
Кирьянов был доволен: ладно хоть ночью гроза-то, от работы не оторвет, ему каждый час дорог. Больше он уснуть уже не мог. Думалось об Иване Красноперове, о себе.
Лучше бы не приезжал: спокойнее тогда бы жилось Степану. Иванова жизнь известна ему. И злобы против него нет. Хлебнул горя, как и он, Степан, помыкался. Только мыканье-то их разное совсем, непохожее одно на другое. Сколько есть горестей у людей — все они, видно, одна на другую не похожи. С одной стороны, он сочувствует Ивану, с другой, чудаком его считает. А может, он и не чудак совсем, а заискивает перед бригадными, добрым хочет казаться, а свое гнет, прижимает Степана. Хитер! Только так понимал он Ивана. Но уважал все-таки, что грани их разного горя задевают одна другую. Ивану легче, он и в городе мог прожить не худо. А вот Степанова жизнь из лесу не выйдет. Ивану он не верит совсем, что будто бы у него в бригаде цену знают человеку, на этом и их высокая выработка стоит.
«Ему вот, Ивану, детдомовцу, добрые люди выучиться помогли, специальность получить, а я что-то не встречал таких добродетелей. Мне никто и ни в чем не помог. Отец родной и тот в шестнадцать лет горб гнуть в лесопункте заставил. Иван — механик, в городе бы мог трудиться, фатера там есть, а вот примчался сюда, не скрывает, что заработать приехал, честно говорит, не юлит. Денежки-то, видно, сыну на кооперативную квартиру нужны».
И это Степану непонятно, как это так своим горбом, да сыну? Он вот как вырастит своих — пусть сами себе жизнь устраивают, ему никто не помогал. И не верит все-таки он, что добро в людях просто так, без всякой выгоды может быть. Враки все это. Объегорить его Иван ладит. Думает, из города да жизнь всякую видел, то его лесного человека окрутить можно. Не-ет, Степан тоже не лыком шит.
Синева растворялась, кусты и деревья выплывали из нее, ясно виделись их очертания. До начала работы еще поспать бы можно, но Степану не лежалось. Он поднялся с кровати, вышел из балки, опахнуло приятным свежим воздухом. Степан разогнул крепкую сутулую спину, поморщился от боли в лопатках, подумал: от работы ноют. Решил: надо пойти и поглядеть лес, где им завтра рубить придется, надолго ли хватит.
Степан все должен знать и предусмотреть: бригада чтобы всегда работой обеспечена была. Не будь этой заботливости, прилежности да силенки, так и в люди бы не выбиться ему. А теперь он уже не сдаст. Отошел совсем еще недалеко, услышал справа за болотом шипенье и тэк-тэк-тэк.
Если бы не наделал ему хлопот и забот Иван, вернулся бы, взял ружьишко и снял мошника — жаркое из него Степан любит.
Ему ясно представилось, как с рассветом щелкнул глухарь последний раз, посмотрел по сторонам и слетел на землю, и продолжает буйствовать, петушиться, славить весну, бодриться перед копалухами. Хвост веером распустил, тугими крыльями бьет по земле, отряхивает голову от падающих с елей дождевых капелек и сильнее того ярится, бегает взад и вперед по поляне, подпрыгивает, огненно горит бровь, и крылья бороздят поляну, сбивая с мелких кустиков водяные брызги.
Отогнал Степан воображаемое, мысли снова на старое повернули: сызмальства начал трудиться, в бедности жил, хоть и рубаха не просыхала, «пахал, как вол», — часто приговаривал он, думал: «Силой-то одной не возьмешь, хоть сколь рви. Оба паха резаны, грыжи-то не мог миновать. И так бы и мыкаться, рвать пуп да еле сводить концы с концами, если бы не организовали новый лесной район, где дела с рубкой леса поставили на широкую ногу, — мысли, перемешанные с воспоминаниями, ворочались в голове, не утихали, — а то ведь что было: хочешь — иди на работу, хочешь — запируй, нагуляешься — приходи. Никто не поневолит, мужиков в лесопункте не хватало, все почти одно бабье, так как заработки шибко худые были, и не держались мужики, а которые и числились, то больше охотой и рыбалкой промышляли, в несезонье только и околачивались в делянах».
