— После той злополучной ночи Гарри попал в семью к своей тете и жил у нее до одиннадцати лет. Его жизнь в семье Дурслей сложно назвать хорошей. Довольно знать, что он выжил. Даже и не знаю… Гарри жил в чулане под лестницей, донашивал старые вещи кузена, часто не доедал и попадал под домашний арест, проводя томительные недели в одиночестве в своем темном убежище. Единственное, что мне нравилось в тех томительных днях под замком — это возможность мечтать. Знаешь, Себ, ребенок, лишенный ласки и заботы, не знающий о своей настоящей семье ничего и не помнящий их, — может напридумывать себе много чего, и будет искренне верить в эти сказочные фантазии. Вот я и верил. Сначала, что они где-то отдыхают, и я просто гощу у тети, потом, что они больны и не могут меня забрать…. Где-то лет в семь пришло осознание, что они в лучшем мире, а я здесь. Тогда я стал выдумывать другие мечты: о том, что у меня есть еще родственники. Может быть, дядя или крестный, который бы забрал меня оттуда. Но время шло, а эти выдуманные родственники все не появлялись. Тогда мечты стали другими — не такими радужными, но все же более счастливыми, чем та действительность, которая окружала маленького Гарри Поттера. Маленького меня, — я сделал еще глоток и подкинул пару поленьев в камин.
— Знаешь, я хотел, чтобы у меня была семья. Уже когда окончательно понял, что моих родителей не существует, что нет никого, кроме тети Петуньи — я мечтал о том времени, когда стану взрослым и заведу свою семью. Я хотел быть самым заботливым мужем и отцом. Хотел быть…. А когда мне исполнилось одиннадцать — пришло письмо из Хогвартса. И я узнал, что я не просто затюканный мальчишка. Я — волшебник! Да еще и знаменитый. Я окунулся в новый для себя мир. Я хотел стать в нем кем-то особенным, кем-то значимым. У меня появились друзья: двое самых верных, что прошли со мной все приключения и перенесли все невзгоды: Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. С ними я чувствовал себя целым: как будто и не было десяти лет жизни в чулане да вечных избиений кузеном. Мне казалось, что я приобрел семью… и знаешь, я ее приобрел, — Себ медленно встал и сходил за чайником на кухню. Теперь в чашке, зажатой в моих руках, был приятно пахнущий малиной чай. Фарфор был горячим, но я почти не чувствовал этого, холод в моей душе глушил все прочие чувства.
— В свой первый год обучения в Хогвартсе я был глупым наивным мальчишкой, каким, в принципе, являлся и потом. Я ввязывался в стычки со своими недругами, шлялся ночью по коридорам школы и всячески нарушал правила. Я был ребенком, наверное, за это себя судить не стоит…. Как бы там ни было, кое в чем я оказался лучшим уже на первом курсе. Я стал ловцом гриффиндорской команды. Самый молодой ловец за сто лет. Меня распирала гордость от этой мысли. А еще у меня появилась гоночная метла — у меня единственного! Она появилась с разрешения декана еще на первом курсе. Мне казалось, что я этого заслуживал, ведь я был не плох. Мне тогда было одиннадцать — я ведь мог в это верить?! Знаешь, мне нравились многие профессора, кроме одного. Кроме профессора Северуса Снейпа. Его я ненавидел. Он относился ко мне предвзято с самого первого дня, ну и я всячески пытался ему нахамить. В общем, наши чувства были взаимны. Я даже не знаю, что и рассказать, Себ, — сделав глоток чаю, я почувствовал некоторую легкость сознания. Интересно, дядя туда ненароком сыворотку правды не подлил?!
— Тогда Альбус и Фламель решили перенести философский камень из Гринготтса в школу. И мне с друзьями, разумеется, ни жить, ни быть, было интересно, что охраняет трехголовая псина в закрытом коридоре. И мы узнали — мы даже предположили, что кто-то из преподавателей хочет выкрасть этот камень. Мы пришли к выводу, что это Снейп. С его-то рожей такие мысли сами собой напрашиваются, — Себ хмыкнул, но не прервал меня. — Но, когда мы отправились «спасать» камень, оказалось, что его хотел выкрасть совсем не зельевар. Учитель, на которого даже и не подумаешь, настолько он выглядел безобидным: вечно заикался и пугался любого резкого звука. Да, вот только он оказался вместилищем души Темного Лорда. Именно тогда я впервые встретился с ним лицом к лицу. И, надо сказать, рожа у него страшная. Он предложил мне в обмен на философский камень вернуть к жизни родителей. Я колебался, Себ. Тогда все мои детские мечты неожиданно ожили и вскружили мне голову. Ведь я этого хотел, желал… но здравый смысл оказался сильнее, и я отказался. Я встал на путь, который для меня тогда начертили, и я… не жалею. Сейчас уже не жалею об этом, — Себ сделал глоток, громко чмокнув — он хотел что-то спросить. Я улыбнулся и кивнул, но Себастьян замотал головой, прося продолжить.
