Где-то там в Сибири, у самой её середине стоит столб железный… а может быть медный… или алюминиевый… впрочем, неважно. Судачат, что это и не столб вовсе, а ось земная! Один её конец в болото Великое уходит, что в области Вологодской, а другой у тундру Якутскую. И оба эти конца матерь землю насквозь протыкают, а на полюсах в большие узлы скручиваются и в небо уходят. Вот так. Но это всё брехня! Я сама там бывала, и видела: никакая это не ось земная и не столб железный, а капище бабы Яги. Стоит там её деревянный болван, а на болване том сидит кот. Про кота тоже всякое болтают. Мол и не кот это вовсе, а рысь, тигр или даже манул. Ну зря такое болтают, рысь – это мать Арысь-поле. Тигр он и есть тигр, в Уссури живёт. А вот кот Баюн – это кот, как есть кот! Но может и манул – не рассмотрела, далеко сидел, высоко глядел, песни гладкие пел, мои уши не задел. А и неудивительно: кто уши писательские заденет, тот вмиг одеревенеет! Но то не сказка была – присказка. Сказку слушай далее......
А началась эта история с дождичка проливного, с осеннего такого дождя, дюже противного. Он кап-кап-кап-кап-кап по крыше, ну и потекла, то бишь, наша крыша. Полез муж ее починять. Мужик починяет, и я вслед за ним лезу: где дощечку тесовую подержать, а где и топорик. И Егорке чего-то дома не сиделось, выскочило дитятко на улицу в легкой рубашонке и тоже наверх карабкается. Я его ногой тихонько отпихиваю, отпихиваю, мол, беги до хаты, пострел! А он ни в какую, прет себе на крышу и прёт. В общем, заболел Егорушка, простудился, слег, во бред лихой ударился, а о чём бредило дитятко, с его слов вам сейчас и рассказываю.
Лежит Егорушка на печке, кашляет и то ли спит, а то ли дремлет. А как открыл он свои ясны глазоньки, глядь, стоит пред ним не то глист большой, не то змей малый: ростом с младенца и ни рук, ни ног, ни головы – головастик, как есть головастик! Лишь рот большой, зубастый и глаза печальные. Склонилась эта тварь над моим сыночком и просит:
– Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
Потянулся Егорка рукой к столу за картошкой и сам своей руке диву даётся: растёт его рука, растёт и достаёт прямо до стола, берет картошку и кладёт её в рот головастику. А головастик не унимается:
– Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
Потянулась рука Егорки во второй раз к столу, берёт кувшин квасу, подносит его к головастику и вливает ему весь квас прямо в пасть. Отрыгнуло чудище и говорит:
– Накормил, напоил Игошу, а теперь я к тебе жить пойду! Накормил, напоил Игошу, а теперь я к тебе жить пойду! – и прыгает Егору прямо в рот, да на душу усаживается.
Вот с той поры и потеряли мы сыночка, начал злой Игоша жить да Егоркиным телом пользоваться. По полу прыгает, кричит:
– Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
А как сожрёт весь хлеб да кашу, так в курятник бежит курей давить. Грешным делом, отец его веревкой к столбу привязал, как козлёнка. Но это уже летом было. А зимой он всю кровь из нас выпил! Что мы только ни делали: и к знахарке его водили, и к ведьме старой, и к колдуну лютому. Ничего одержимого не брало: ни отвороты, ни ворожба, ни зелье могучее! Всё орёт и орёт себе:
– Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! – да баб за титьки хватает, молоко испить норовит.
Вовсе сладу на беса не стало! Посидел он, значит, всё лето на привязи, посидел… Осень проливными дождями вдарила. Снова надо было Игошу в дом заводить иль сарай отдельный для него ставить. Да поздно уж было, морозец вдарил. Плюнул отец, в лес Игошу поволок. Завёл в чащу глубокую, привязал к дереву крепкому и оставил лесным зверям на съедение. Я об том и не знала, до соседей ходила, а иначе б костьми легла, но родную кровинушку никуда б со двора не пустила!
Эх, привязал батька нашего Игошу-Егорушку к дубу высокому и домой пошёл. А Игоша плакал, плакал: то есть просил, то пить. Да душе Егоркиной байки чудные рассказывал о том, как был он когда-то Игорёшей, ходил по земле ножками топ-топ-топ-топ, ручками удалыми хлоп-хлоп-хлоп, а потом взял и помер, а тело его басурманин в канаву выкинул. Долго кости Игорёшины гнили, долго ныли-болели, а потом он стал червем Игошей без рук, без ног, лишь голова и хвост. Вот так-то!
Но время колесом большим катилось, я дома с горя убивалась, всё рвалась сына любимого искать. А муж одно твердил:
– Убил я его и закопал, а где – не скажу.
Тем временем, пришёл к дубу Егоркиному волк и говорит:
– Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Развернулся серый волк и убежал. Пришёл до Игоши медведь:
– Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Развернулся бурый мишка и ушёл. Прилетел и сел на ветку ястреб стервятник:
– Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Взмахнула птица крыльями и улетела восвояси. Прибежала до Игоши лисичка, села рядышком и давай свою мордочку вылизывать, умылась и говорит:
– Помогу твоему горю, Егорушка, но и ты мне сумей помочь: утащил моих лисят дед Архип к себе в дом на потеху внукам-выродкам! Верни моих дитяток взад, а я тебе верну твое тело.
Не дослушал Игоша хитрую лисоньку до конца, рванулся в бой лисят спасать! А как же, младенцы ведь! Он и сам был когда-то младенцем не по справедливости убиенным.
Перегрызла лисичка верёвку отцовскую, и бегом пустился Игоша к дому Архипову! Залетает глаза выпучив в сарай, будто чует, где животинка сидит, хватает с сенца трёх лисят (ну как лисят, уж осень поди была, выросли лисята). Хватает он, значит, трёх лис и бегом обратно! Дед Архип и учуять ничего не успел. Принёс Игоша лисят к лисе (как доволок – не знаю, те лисы уж чуть ни больше его самого были) и отпустил их к мамаше. Возрадовалась лиса своим лисятам: она их и обнимала, и целовала по-своему, по-лисьи! А Игоша сидел на сырой земле и тоже радовался их счастью семейному:
– Гы-гы-гы-гы-гы-ы! – смеялся.
