Игнат отвел взгляд. К горлу подступил комок, ладони стали влажными и ватными, и он засунул руки в карманы, чтобы не выдать, как дрожат его пальцы. Он все еще стоял, раздумывая, какие слова подобрать. Может, рассказать, как шел через болота и день, и ночь и нес за пазухой эликсир, способный наводнить землю армией неживых монстров? Может, вспомнить, как пламя лизало крыши солоньских домов и бесновалась нечисть, утратив свое сокровище? Может, объяснить, зачем приехал в город? Ведь по делу, и когда обживется, то привезет с собой рыжего Сеньку, Эрнестова сына. Толковый из пацана подмастерье выйдет.
– Надолго ты в Новую Плиску? – спросила Марьяна, и поток мыслей тут же иссяк, а напряжение отпустило.
– Пока храм не отреставрируют, – сказал Игнат. – Плотником я нанялся.
– Что ж, – ответила она. – Хорошие плотники везде нужны, – и добавила печально: – А я вот скоро уезжаю. В Славен. Я ведь на интернатуру документы подала. Буду педиатром.
– Что ж, – сказал Игнат. – И хорошие врачи нужны.
Они еще немного помолчали. Давно стих колокольный звон, оставив после себя легкую зыбь в весеннем воздухе. Кто куда разбрелись прихожане. И наступила такая тишина и такая пустота, что чудилось – застыли Марьяна и Игнат внутри большого пузыря, а кроме них здесь не было никого. И страшно было сказать слово: а вдруг лопнут тончайшие мыльные стенки? И не хотелось прерывать мгновение: а вдруг и это окажется пустым сном?
– Мне пора, – первой нарушила молчание Марьяна. – Троица ведь. Столько еще дел нужно сделать…
– И мне пора, – сказал Игнат. – Заждался меня работодатель.
Он постеснялся подать руку, и она не подала. Повернулась и пошла, поцокивая каблучками по мостовой. Потом, будто вспомнив что-то, обернулась через плечо, откинула со лба упавший локон, стрельнула лукавыми глазами – и стала вдруг привычной Марьяной.
– Ну, так прощай, Игнат, бабы Стеши внук, – проговорила она. – Может, когда и свидимся.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла, и пошла сквозь подсвеченную солнцем аллею, отстукивая каблуками шаги. А следом за ней – над тополями, над головами, над куполами – вспенивая молочные буруны, потекла облачная река. Это была река времени, река жизни, таящая в себе и плод, и дождь, и мир, и явь, и свет, и любовь, и Бога.
Так было, так есть и так будет до скончания времен.
