Сидя за пианино, Хейзел восстанавливала свои умения и гибкость рук. Она старалась сосредоточиться, но в голове постоянно проносилась настойчивая мысль: «Что, если Джеймс никогда не захочет меня видеть?»
Наконец, в призывном пункте для Джеймса нашли работу: разбирать досье призывников и обновлять их, сверяясь со списком потерь. Это было мучением. Многие из погибших парней были его друзьями детства или их старшими братьями, а иногда – их отцами. Куда ни глянь – горе и скорбь.
Иногда, по дороге домой, он слышал фортепианную музыку из дома викария, и это болезненно напоминало ему о Хейзел.
В субботу, восьмого июня 1918 года, в Нуайон-Мондидье, во Франции немцы начали операцию «Гнейзенау» – четвертую из пяти операций своего «Весеннего наступления».
В воскресенье, девятого июня 1918 года Джеймс согласился пойти в церковь со своей семьей, но Хейзел была в детской воскресной школе, и не видела его, как и он ее.
Тихий, пожилой викарий молился, чтобы война поскорее закончилась.
Джеймс сидел за столом со своей семьей. Иногда он улыбался и говорил о работе.
«Я знаю кое-что, о чем никто больше не знает», – думала его сестра.
В пятницу, на той неделе, Джеймс с Бобби пошли на прогулку. Они вышли из города и отправились бродить по лесу, рядом с ручьем, который нравился Джеймсу в детстве, а Бобби – ярый бойскаут – просто его обожал. Вечера тянулись долго, и Бобби принес свой бинокль. Он показывал старшему брату птиц и называл все растения, которые можно есть. Джеймс был впечатлен: детское хобби принесло пользу. Если бы Бобби отбился от своего отряда на войне, у него были бы высокие шансы на выживание.
Мысль о том, что Бобби мог бы оказаться на войне, словно ударила Джеймса под дых. Он остановился. Бобби ничего не заметил и продолжил болтать, рассматривая бурундука в свой бинокль. Какой прекрасный ребенок.
Джеймс держал в руках новорожденного Бобби. Играл с ним в игрушки, читал сказки, учил ходить и прикручивал руль к его крошечному велосипеду. Постепенно Бобби становился юношей, но для Джеймса он оставался младшим братом.
Он увидел обожженное и окровавленное тело Бобби, валяющееся в траншейной грязи.
«Пусть это буду я, – сказал он небесам. – Я уже сломан. Помоги мне выздороветь и пошли обратно, чтобы я мог умереть вместо Бобби. Там мне самое место».
Бобби убежал за бурундуком. Джеймс подождал его, слушая щелканье и трескотню птиц, а затем направился обратно, зная, что Бобби найдет дорогу домой. Он знал, что ему нужно сделать до возвращения на фронт. У него осталось одно незавершенное дело.
Джеймс свернул на Викаридж-роуд и чуть не столкнулся с молодой женщиной.
– Простите… – начал он.
– Привет, Джеймс, – сказала она.
Две пары удивленных глаз, два бьющихся сердца.
Он снял шляпу и посмотрел в ее взволнованные, умоляющие глаза. Все мысли в его голове перепутались, и он почти ничего не видел перед собой.
– Почему ты здесь?
Его слова прозвучали резко, как обвинение. Джеймс тут же пожалел о них, но было уже поздно. Она отступила на шаг и отвела взгляд, а затем гордо подняла голову.
– Я приехала, чтобы узнать, жив ли ты, – сказала она. – И помочь тебе поправиться, если ты пострадал.
Его вид пугал ее. Он был бледнее и худее, чем в Париже. Он изменился. Звук проезжающего мимо автомобиля заставил его вздрогнуть и обернуться.
Но он все еще был ее прекрасным Джеймсом.
Она никогда не выглядела великолепнее. Джеймс еще никогда не видел ее в летнем платье, с голыми руками и щиколотками. Ее щеки порозовели от ходьбы. Непослушные пряди выпали из прически и покачивались на ветру. Лавандовое небо идеально подходило девушке по цвету, словно хотело ей угодить.
– Что, если бы я был искалечен? – выпалил он. – Потерял руку или ногу?
Ей было больно осознавать, что на самом деле он хотел спросить: «Что, если ты недостаточно меня любишь?»
– А ты искалечен? – спросила она.
Он прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Был ли он искалечен? Его мозг – да, ну и что с того? Надо сказать, его мозг никогда не был особенно выдающимся. Он видел настоящих калек. Смех, как это часто случалось в последнее время, превратился в слезы. Джеймс с трудом их сдержал.
Он видел, что причиняет ей боль, и его это пугало.
– Прости, – сказал он ей. – Прости меня.
– За что?
«За то, что выжил».
Ответ прозвучал бы жалко, как отчаянный крик о помощи, но у Джеймса еще осталось немного достоинства, поэтому он промолчал. Он надел шляпу, поклонился и ушел, оставляя позади след из осколков своей души, словно дорожку из хлебных крошек или капель крови.
Ранним утром следующего дня, Хейзел прибыла на станцию Челмсфорда. Сосед миссис Паксли довез ее на своей повозке. Она купила билет до Лондона.
Джеймс зашел на станцию и сел в поезд, стоящий у перрона. Он не заметил ее.
«Отпусти его», – горько подумала она.
Но эта мысль никак не могла улечься у нее в голове. Он был совсем рядом, и она чувствовала, будто упускает свой шанс.
