– «Литература подрывает устои». – Джеки принялась листать свои заметки. – Вы где-то об этом пишете. Как будто она в самом деле опасна. Как будто она может вырваться из-под контроля и оказаться нам не по силам.
– Да. – Он встретился с ней глазами. – Или заставить нас остановиться и задуматься. Но такая опасность нам нужна. Чтобы пробудиться. Чтобы сохранить разум. Чтобы не забывать, что значит быть человеком – в хорошем смысле и в плохом.
– Кажется, я понимаю… Надеюсь, что понимаю.
– Позвольте мне привести пример того, что я не имею в виду. – Под яркой лампочкой полуденного солнца он вдруг показался очень усталым, постаревшим. – Смотрите, мой собственный слабый романчик почти полностью состоял из концепции, схемы, ему недоставало жизни. Я не смог вдохнуть в него жизнь. Понимаете? Великая книга – это по сути своей сеанс вызова духов, посещение из иного мира. Некоторые ученые притворяются, что литература им подвластна. Шарлатаны. На самом деле великой книге подвластны мы. Даже ее автор подвластен… Когда имеешь дело с великим романом, можно отшелушить его эстетические шероховатости. Можно заметить куски текста, ведущие в никуда, зашоренное видение, свойственное временам, когда книга была написана, личные недостатки автора… Например, этот егерь, Меллорс, в четырнадцатой главе отпускает совершенно тошнотворное замечание о чернокожих женщинах. Он имеет абсолютно нелепое представление о лесбиянках. Да и насчет евреев тоже прохаживается пару раз.
Триллинг пожал плечами:
– Будем честны: может быть, эти воззрения принадлежат исключительно персонажу, а может быть, отражают личную узость и невежество самого Лоуренса. Порой невозможно отрицать весь шлак, всплывающий на поверхность биографии автора, и нечистоту, которая присутствует в любой культуре и у любого человека в тот или иной момент жизни. Но я буду утверждать, что за вычетом этого в великом литературном произведении остается нечто неотделимое и одушевленное. Нечто таинственное, больше самого автора. Нечто великодушное и живое. Оно пульсирует жизнью, и мы чувствуем его пульс через года. Для меня именно это – литература. Именно за это мы должны держаться.
Он постучал пальцем по ее экземпляру «Леди Чаттерли», лежащему на столе:
– Лоуренс выплеснул остаток своих жизненных сил в эту книгу. Он работал высоко на холме, в сосновой роще. У ног его росли дикие цветы. В окрестных полях пели крестьянки. Журчал ручеек. А Лоуренс умирал… Коллеги упрекают меня в том, что я, когда преподаю, уделяю недостаточно внимания стилю, эстетике и технике письма; что я не выделяю для студентов важные темы и понятия, необходимые, чтобы подготовиться к экзаменам. Однако к писателю книга не приезжает аккуратно разложенной по ящичкам: отдельно форма, отдельно тема. Она приходит единой волной, мерцающим светом. Она ощущается как холодное дуновение в затылок или как напряжение сердца, когда глубоко раскапываешь сюжет. Невозможно выделить «эффект» страницы или выковырять из произведения «то, что хотел сказать автор», как будто выдернуть зуб. Даже у Лоуренса, который по временам злоупотреблял философскими проповедями, обращенными к читателям. Каждая часть содержит в себе целое. Дикие цветы у ног – не меньше, чем журчание ручейка и песня крестьянских девушек, – неотъемлемы для «стиля» прозы «Любовника леди Чаттерли», как неотъемлемы от него бездны отчаяния, куда Лоуренса повергла Первая мировая война, и его надежды на исцеление родины… Литературное произведение – не концепция, не схема, не тема. Это дыхание автора, тепло его тела, биение его сердца. Когда я это говорю, я не имею в виду, что процесс литературного творчества физиологичен или примитивен. В сущности, как раз напротив.
Она взяла со стола книгу и нахмурилась:
– Не могу понять, почему председатель слушания так и не вынес решение. В тот день, уходя с главпочтамта в перерыве, я была уверена, что издательство выиграет.
Она обреченно пожала плечами.
Он вздохнул:
– Новости неутешительны. К сожалению, вчера я получил новейшую информацию от человека с нашего юридического факультета. Глава ведомства, генеральный почтмейстер, принял решение. Он оставит запрет в силе. Он пришел к решению, что роман непристоен и отвратителен, хотя при этом заметил, не без гордости, что обычно не читает беллетристику. Вероятно, предпочитает журналы для любителей рыбалки. Однако он уверен, что непристойность – это непристойно.
Она швырнула салфетку на стол:
– Ну конечно.
– В газетах об этом напишут завтра.
– Но ведь… секс – это всего лишь…
– Свойственно человеку.
– Да.
– А книга повествует о войне и скорби не меньше, чем о сексе. – Он отправил в рот последний кусочек пирога.
– Она потрясающая.
– Констанция?
Джеки взяла со стола темные очки, словно желая снова спрятаться за ними – рефлекс, – но потом передумала.
– Она просто хочет быть познанной. – Джеки моргнула. – Как в библейском смысле, так и в самом обычном. Она просто хочет, чтобы ее знали, знали ее личность, видели такой, как она есть. Она хочет только уверенности, что не останется непознанной в этой жизни.
