Четыре женщины облачены в прорезиненные плащи и туристические ботинки, у каждой за спиной рюкзак. Они не боятся угрожающего неба, и он страшно жалеет, что не может пойти с ними.
– Смотри не намочи карту, – тепло говорит он Элинор. – Не забывай, ты без нее пропадешь!
– Когда мы ходили в Чичестер, ты заблудился точно так же, как и я! Даже еще хуже!
– А я и не знал, что ты сегодня приедешь.
– А ты уезжаешь? Как жаль!
Изгнанник наслаждается ее лицом – открытым, искренним, сияющим.
Элинор смотрит, как Артур сражается с чемоданами.
– Вещи Фриды, я так понимаю? – Она приподнимает бровь.
Он рычит.
Она кивает на подарок Мэри:
– Однако без гнезда обойтись никак нельзя.
– Верно. – Он смотрит в землю. – Поэтому ты получаешь мою пишущую машинку.
– КАК? Я?! – восклицает она. – Вы что, мистер Д. Г. Лоуренс, помирать собрались?
– Непременно, если потащу это барахло в самый Хэмпстед. Пожалуйста, возьми машинку. Когда я печатаю, для меня это в лучшем случае страшное мучение. Но обязательно навести нас на новом месте. Я жду тебя с приношениями – мокрыми картами, песнями и стихами. Я буду совершенно потерян, если ты не приедешь. Пожалуйста, приезжай, помоги мне выжить в этой невыносимой войне.
Она кивает, и он сжимает ей руку.
Переходит к Виоле и обнимает ее.
– Спасибо за хлев, дорогой друг, – бормочет он. – Спасибо, что терпели нас, особенно меня.
Она улыбается:
– Это было наслаждение и большая честь.
– Передай мои наилучшие пожелания Мартину, хорошо?
– Сам передашь! Мы скоро навестим тебя в Хэмпстеде.
Он кивает, отступает на шаг и отводит взгляд:
– Надеюсь, что так.
В этот миг он и правда надеется. Искренне. Слезы колют глаза. Почему он живет так неприкаянно? Где его корни? После выхода рассказа простит ли его Виола когда-нибудь? Он уже вернулся в явь, она гонится за ним по пятам и щелкает зубами. Он стискивает руку Виолы:
– Без твоей помощи я бы никогда не закончил опус.
– Чепуха, – говорит она и быстро целует его в щеку.
Двор прошивают насквозь капли дождя, и Лоуренс старается не кашлять. Виола вытаскивает шляпу у него из пальцев и водружает ему на голову:
– Не могу дождаться, пока опус выйдет из печати.
Он смотрит вокруг – на красные черепицы крыш, грядки, колосья в поле через дорогу, клонящиеся под золотым грузом.
– Мне кажется, что здесь я заново родился, – тихо говорит он Виоле.
Она кивает на дверь хлева и висящую рядом бело-голубую табличку:
– Надеюсь, ты попрощался с маленькой мадонной. Иначе она будет грустить. То есть еще сильнее грустить.
Взрывчатка уже заложена.
– Я буду скучать по мадонне и по тебе – почти так же сильно, как по твоей ванне!
Виола шлепает его по руке.
– Ну наконец! – отрывисто восклицает Элинор. – Улитка ты эдакая!
Из покрывала тумана, окутавшего сад, возникает еще одна подруга. Все смотрят на нее.
– К счастью, удалось задержать Лоуренса, который собирается нас жестоко бросить, – объясняет Элинор вновь прибывшей. – Ему бы следовало пойти вместе с нами в поход, но он, судя по всему, предпочитает сидеть в сухом вагоне, просто удивительно!
Джоан Фарджон
– Вот теперь мы в полном составе, – говорит Элинор Виоле.
Роз.
Женщина со снежного склона. Видение того январского дня. Лоуренс с полевым биноклем Уилфрида Мейнелла; она – с театральным. Головокружительное безмолвное общение на вершинах Сассекса, пока они оба снились низине.
Кровь бросается в голову, и ветер треплет душу.
– Мистер Мейнелл, – говорит Джоан, – позвольте представить: моя сестра, миссис Розалинда Бэйнс.
– Очень приятно, – говорит миссис Бэйнс толпе Мейнеллов и их друзей.
Она во плоти, думает изгнанник. Она здесь.
Артур взревывает мотором.
– Еще одна дочь почтенного сэра Хеймо Торникрофта! – провозглашает Уилфрид. – Добро пожаловать, моя дорогая!
Миссис Бэйнс здоровается с сестрами Мейнелл, они знакомы с юности по школьной хоккейной команде. Лишь затем она поворачивается к изгнаннику; лицо сосредоточенное, но загадочное. Он – отъезжающий гость семьи, с которой она чем-то связана; и знакомый, и незнакомый ей.
Ей двадцать с небольшим – она младше его лет на шесть-семь. Взгляд затуманен их общим воспоминанием, она робка, почти пристыжена, но смотрит прямо. Изгнанник не в силах оторваться от этого взгляда, от нее – и, неведомо даже для него самого, ранние наносы, сверкающие слои сюжета начинают формироваться в глубинных слоях его воображения.
